Зинаида Миркина (1926-2018)

Сентябрь 29, 2018



В Москве на 93-м году умерла поэт, переводчик и эссеист Зинаида Миркина. Человек, даривший свет всем, кто знал ее, встречал хотя бы однажды, кто читал ее прекрасные стихи, ээсе и заметки о сиюминутном и непреходящем. Она всегда говорила и писала о самом важном, и напоминала о том, что многими давно позабыто, но что составляет основу жизни.

Зинаида Александровна Миркина родилась в 1926 году, училась на филологическом факультете Московского университета, однако не закончила его, поскольку на пятом курсе тяжело заболела и пять лет была прикована к постели. К наиболее известным ее работам относятся переводы суфийской лирики, произведений индийского поэта Рабиндраната Тагора и Райнера Марии Рильке. С начала 1990-х годов вышли три сборника ее стихов, роман «Летний сад», сказки, философские монографии и несколько сборников эссе. В 1995 году вышла книга «Великие религии мира», написанная совместно с мужем, философом Григорием Померанцем, умершим в 2013 году.

«Переводчица суфиев, Тагора и Рильке, верная соратница и сотаинница своего супруга мыслителя Григория Померанца и сама мыслитель, свидетельница неделимости единой благодати на религиозные, культурные, общественные и прочие ее подвиды, сумевшая это свидетельство передать множеству внимающих», — сказал о ней друг семьи священник Круглов.

Предлагаем вашему вниманию отрывки из эссе Зинаиды Миркиной «Тоска по Богу».

Если эта дорога не ведет к храму, то зачем она?
Фильм «Покаяние» Т. Абуладзе

В 30-е годы старшим школьникам в советской школе было задано сочинение на тему: «Кем я хочу быть?», предполагались ответы энтузиастов строителей коммунизма: летчиком, инженером, врачом, ученым и т.п. Но Гриша Померанц написал: «Я хочу быть самим собой». Эти слова вызвали негодование педагога. Ответ не советский. Учителю он показался заумным и индивидуалистическим. А индивидуализм тогда сильно не поощрялся. Но Гриша действительно хотел быть самим собой. И стал самим собой.

Стать самим собой значит соблюсти верность своей глубине. Отважиться на поиск этой глубины. Найти ее и быть верным ей. Митрополит Антоний Блум (Сурожский) определил грех как потерю контакта с собственной глубиной.

Человека верного себе не загипнотизирует никакая пропаганда. Он смотрит не по сторонам, а внутрь. Не заимствует истину, а глубоко чувствует ее. У него есть стержень. В «Записках гадкого утенка» в главе «Цена победы» есть такие слова: «Я не жалею, что участвовал в войне с Гитлером. Чему-то иногда надо помочь, чему-то помешать. Это как бы историческая скорая помощь. Но источник жизни духовной и физической не в ней. В тысячу раз важнее медленная помощь».

Термин «медленная помощь» взят из песни Галича, но глубоко переосмыслен. Григорий Соломонович думает о том «как мы давно обогнали медлящих проводников в вечность». Это слова из сонета Рильке, который приводится в тексте целиком. Дорога в вечность медленная и не прямая, не режущая ландшафт, а вьющаяся «как тропки лесов и потоки», уводящая в многомерность бытия, в его бесконечность.

Война с Гитлером закончилась победой над коричневой чумой. Это было необходимо всему миру. Но было ли побеждено само зло, порождающее всякую чуму, холеру и т.п.?

Вспоминаются слова Ахматовой, сказанные после ждановского постановления 46-го года: «Почему великой стране, победившей Гитлера, понадобилось проехаться танками по грудной клетке одинокой женщины?» Только ли одной женщины? Несть им числа, тем, кого давил Сталин. Но вот его не стало. Страна освободилась от тирана. Он разоблачен. Бесчисленные статуи «отца всех народов» сносятся. Кажется, все видят, что мы поклонялись дьяволу. Но он возвращается снова. Сперва в 70-е годы, и особенно сейчас в 10-е годы нового века.

Почему?! Что заменило вождя и веру в него? В 70-е – трусливая полуправда, цепляющаяся за старую идеологию, ставшую мертвой. В нее уже невозможно было верить. И в безверии начали рождаться и возрождаться мифы.

А страна между тем мертвела. Была на краю гибели. И вот – мирная революция. Приход Горбачева. Призыв к «новому мышлению». У интеллигенции радость почти такая же, как 9 мая 45-го года. Ликование. «Неужели это кончилось!» Нам показывают фильм «Покаяние». Образ тирана в нем дан синтетически. Это и Сталин, и Гитлер, и Берия в одном лице. Однако ближе всего это все-таки к Сталину. «Отец лжи», дьявол, морочивший людей, уверяя, что строит рай на земле, и затем впихивая их в настоящий ад. <…>

Как я рыдала на фильме «Покаяние»! Мне казалось, что после фильма этого невозможно не очнуться от своей слепоты, не понять, что шли, как бараны за тем, кто уводил нас от себя самих – из глубины на поверхность. Это фильм о возврате к Богу, который живет внутри нас. Это фильм, призывающий к работе души. Духовная работа – это и есть дорога к Храму – к внутреннему нерукотворному Храму – к Святыне.

Святыня – вот без чего нельзя жить и дышать полной грудью. Пока была Святыня, души были живыми. Люди истинно верили. Но вера их обманула. Оказалась утопией. <…>

Я была уверена, что после фильма Абуладзе произойдет поворот сознания, поворот вглубь себя. Люди опомнятся. Я ошибалась. Сильно ошибалась. Люди отвернулись от одной поверхности и обратились к другой, столь же далеко отстоявшей от Глубины.

К капитализму повернулись потому, что дорвались до свободы. В капиталистических странах люди свободны. Там демократия. У нас было рабство, и мы вырвались на свободу. Мы с завистью, с восторгом смотрим на свободных соседей. Теперь нас не разделяет железный занавес. Там – правовое государство. Там – действительные выборы, а не наша фикция; там здоровая рыночная экономика. Мы пригласили западных специалистов для помощи. Мы открыли Западу все двери, все свои секреты. Мы хотели быть, как они, но что-то у нас не получилось.

Горбачев выпустил на свободу золотую рыбку, а его старуха – то бишь наша общественность кричала ему: «дурачина ты, простофиля! Мало ты выпросил у рыбки свободы! Давай еще!» <…> Кажется, мы вернулись на круги своя – к разбитому корыту, пришли к тому самому дикому капитализму, от которого когда-то отталкивалась. Да и к нравственному беспределу. И вот, наши олигархи, разворовавшие страну, вступают в войну друг с другом.

А народ растерян. Народная душа опустошена. Ложная вера была разрушена. Но истинной – не было. А что бы ни говорили о нашем народе, сила его – в вере. И лишить его всякой веры, значило обречь на пустоту, на беспробудное пьянство (Это было уже при Брежневе. Горбачев попытался ввести что-то вроде сухого закона, но его это отнюдь не спасло).

В прекрасной книге А. Таврова об Александре Мене есть глава «Обратная связь», где автор вспоминает свой разговор с отцом Александром.

– Скорее бы республики получили свободу и стали независимыми, – говорил молодой либерал А. Сердальцев (А. Тавров).
– Не надо скорее, – отвечал Александр Владимирович.
– Почему не надо?
– Кровь польется.
Андрей Суздальцев удивлен. Желание скорейшего освобождения республик было тогда общим мнением интеллигенции.
– Почему должна политься кровь?!
– Уйдет сдерживающий фактор, – ответил отец Александр.
Сдерживающий фактор... что это? Тоталитарная власть или что-то другое? <...>

Тоска по Богу – вот что определяет культуру и жизнеспособность нации. На протяжении веков создавалась великая культура Европы, а потом Америки. Культура эта была пронизана тоской по Богу и тягой к Богу живому – смыслу нашей жизни. Русская культура сперва впитала в себя культуру европейскую, а потом сама бесконечно обогатила ее, заразила Глубиной, устремленностью к Высшему смыслу, тогда, когда культура Европы уже начинала тяжелеть и терять свою высоту, свое духовное измерение. И вот в веке 20-м единая культура европейского и американского Запада проникает к нам; книги переводятся, фильмы покупаются. Мой любимый фильм «Зеленая миля» пришел из Америки. Это притча 20-го века. Современный язык, современное событие, но Глубина евангельская.

Книги Сэлинджера тоже из любимейшей литературы. Ромен Роллан, Сент-Экзюпери, наконец, Генрих Бёлль. Разумеется, всех не перечислишь, но это общее духовное достояние мира, единое с литературой и искусством русским.

Тоской по Богу была полна русская литература 19-го века. И нельзя сказать, чтобы тоска эта исчезла в литературе русской в веке 20-м. Она всячески вытеснялась барабанным боем победившего социализма. «Нет, не из книжек наших скудных, подобья нищенской сумы…», – писала О. Бергольц. Литературу эту давили и травили, также как и музыку, но она все-таки была. Я могла бы назвать немало имен, но довольно вспомнить Платонова и Гроссмана. Оба они сперва пытались быть советскими писателями, но из этого вряд ли что-то вышло. Хотя Платонов начинал с религиозной веры в коммунизм, жил великой утопической мечтой. Но мечта рухнула. Дворец, упиравшийся в небеса, оказался котлованом. Что же осталось? Жаждущее сердце. Обнаженное сердце, сбросившее всю ненужную одёжку – самолюбие, тщеславие, равнодушие – да может быть, эта одёжка и есть все семь смертных грехов. И сбросившее их сердце, само не зная как, оказывается перед Богом, предстает Ему. Подобно своему пронзительно прекрасному герою – Юшке, Платонов, никого не обгоняя, останавливается, чтобы разглядеть придорожный цветок и увидеть в нем чудо. Да, он разглядывает, досматривает до чуда придорожный цветок и каждое движение человеческой души, всматриваясь не в «одёжку», а в живую суть, которая оказывается божественной. Все в нем содрогается от соприкосновения с этой сутью и потому рождается совершенно новый язык – он не повторяет готовых слов, он рождает их заново. Не пользуется языком, а создает его.

Была, конечно, и в других наших писателях и поэтах настоящая боль и глубокая тоска по Сути жизни. «Во всём мне хочется дойти до самой сути», писал Пастернак и его Магдалина, пройдя через смерть, дорастает до воскресения.

Не могу не упомянуть Пришвина, и почти не известного никому глубокого созерцателя Бориса Сергуненкова. Был и Валентин Распутин, у которого, кроме потрясающего «Прощания с Матёрой», есть удивительные по тишине и глубине рассказы: «Что передать вороне?» и «Век живи, век люби». Он входил в рассказах этих в ту самую тишину, о которой говорил Рильке: «Какая тишина здесь, возле Бога!..»

Может быть, и Солженицын начал с тоски по Богу. Он поразил меня прежде всего не своими обличительными произведениями, не своим громоподобным протестом, а скоромным «Матрениным двором» – рассказом о живом драгоценном человеческом сердце, таком простом и таком великом в своей простоте. Оно противопоставлялось всем железобетонным ценностям века и возвращало нас к ценностям общечеловеческим – божеским. Как и в конце «Ракового корпуса», когда Костоглотов читает надпись на обезьяньем питомнике, в которой говорится о том, что злой человек бросил песок в глаза обезьянке, и она ослепла. Костоглотова поразили простые слова «злой человек». <…>Тоска по Богу есть тоска по глубинному единству, тоска по Целому. Истинно религиозное чувство есть чувство незримой связи между зримыми частями единого организма. Поиск такого, не обнаружимого пятью чувствами единства и есть поиск Бога.

Сейчас это единство может быть необходимее, чем когда-либо. Но мы меньше, чем когда-либо, сознаем эту необходимость. Больше всего, кажется, нам нужна самостоятельность [самостийность] – отдельность от… в конечном итоге от Бога. Да, отделение на Глубине и общность на поверхностности, где люди собираются в толпы, чтобы бить другую толпу.

То, что происходит в бывшем Союзе сейчас, очень напоминает гражданскую войну. В иных местах уже горячую, в иных – холодную. Но и в холодной войне столько горячности! В наших СМИ, в речах и статьях – такая односторонность!

Снова не могу не вспомнить Г.С.Померанца. У него есть книга с названием «Страстная односторонность и бесстрастие духа». Что такое бесстрастие духа? Очень часто это трактуют, как равнодушие. Спокойствие Будды понималось многими как безразличие. Отсутствие желаний как безжизненность. Между тем есть клятва Будды, в которой он говорит, что не уйдет в нирвану (блаженство, рай) пока на свете есть хоть одно страдающее существо.

Отсутствие желаний – безжизненность? Но когда душа совершенно восполнена, ей ничего не нужно извне. Всё есть внутри нее. Мир взят внутрь. Абсолютная полнота. И с этой полной душой человек идет в расколотый, кричащий, больной мир. Он отдает себя на растерзание от полноты сочувствия.

Почему Христос пошел на распятие, отвергая предложение Петра уйти от казни? Потому что «слишком многим руки для объятья Ты раскинул по концам креста». Потому что не мог принять частичной односторонней правды одних против других, потому что хотел правды всецелой, обнимающей всех. Он пошел на распятие, чтобы мир мог остаться целым. И потрясенное высотой Его духа меньшинство пошло за Ним следом.

Бесстрастие Духа это беспристрастие духа. Это всеобъятность духа. Любовь, которая уничтожает вражду, –«Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят». Чем злее, чем одержимее эти «неведающие», тем большая собранность духа, тем больше веденья требуется. Веденье связи всех со всеми. Веденье того, что мы все составляем единый организм. «Неважно по ком звонит колокол, он звонит по тебе».

Одна из самых невыполнимых заповедей Христа – это заповедь о том, что надо подставить бьющему по одной щеке другую щеку. Заповедь самая непонятная и даже самая несправедливая, если мерить нашими мерками. Но она о том, что надо стремиться сохранять целостность духа. Не дать разорвать дух на части. Отберите всё, что можно делить, рвать. Дух неделим. Все это для нас слишком высоко и не применимо к жизни. Мы за справедливость. Мы за раздел имущества, за раздел мира. И в конечном итоге за раздробление, превращение в атомную пыль нашего общего земного шарика. Все борются за Добро с прописной буквы, как говорил Гроссман, и во имя этого Добра исчезает доброта и приумножается ненависть. Дошло до ненависти между Украиной и Россией. Это слишком больная тема и разбираться в ней я сейчас не буду.

Началось всё со справедливого протеста против плохого правительства. Думается, что протеста достойно правительство как Украины, так и России. Боль за то, что делается внутри России, у меня огромна. И все-таки я уверена, что протест должен вовремя остановиться. До драки. До вооруженного противостояния, на чьей бы стороне ни была справедливость.

Примером считаю первых христиан, которые никогда не шли на компромисс с властью, не кланялись статуе императора. Готовы были на страдание, на жертву жизнью, но не на вооруженное восстание. Кесарю – кесарево, Богу – Божье. И Божье нельзя отобрать силой. Хотя в истории бывали ситуации, когда без применения силы не обойтись. Христианство (истинное) принимало это, но с болью и с оговоркой. Было такое установление: воина, защитника, иногда истинного героя не допускали несколько лет к причастию именно за то, что воевал и убивал. Я уже приводила слова Григория Соломоновича о том, что он не жалеет, что участвовал в войне с Гитлером. Он был в числе тех, кто брал Берлин и его охватывал восторг победы. Но когда он видел поведение нашей армии в Берлине, он испытывал глубокий стыд. Он и сказал впоследствии, что истинный патриотизм это сочетание гордости и стыда за свою страну. Страстной односторонности всегда не хватает стыда за ту сторону, за которую она болеет.

И потому я хочу вернуться к бесстрастию Духа. Думаю, что сегодня оно нам нужно как никогда. Бесстрастие или беспристрастие Духа – целостность Духа. Верность истинной святыне, которую не заменят никакие блага и никакая справедливость. Воины и кризисы в истории человечества были всегда. 2000 лет назад мир Западный был на краю гибели. Полная бездуховность, олицетворяемая царством Нерона, – это уже край. Дышать нечем. Казалось, мир вот-вот рухнет. Его спасла могучая волна живого духа, которая шла от Христа. Да, Христос спас мир от гибели. Мир не рухнул, а продолжил свое грешное существование. Существование, в котором были и добро и зло, святые и злодеи. Жизнь продолжалась только потому, что была жива святыня. Ее гнали, ее распинали, но она была жива и оказалась столь необходимой, что через 3 века, в 4-ом, ее, наконец, официально признали. Светские правители стали опираться на христианскую церковь. Вот этого она не выдержала. Тут-то и начался «упадок христианского мировоззрения», о котором писал вл.Соловьев.

Реакцией на этот упадок стал Ренессанс – Возрождение, при котором человек был объявлен мерой всех вещей. Человеку уже не надо было расти до Божьего образа, мериться Божьей мерой. Мы и есть мера.

Так началось Новое время. Думаю, что сейчас виден конец этого времени. Тупик. Новая, очень реальная угроза разрушения мира. Да, воина и кризисы были всегда. Но всегда внутри этого мира, «лежащего во зле», жила истинная духовная культура, живая тоска по Богу, который все-таки оставался мерой всех вещей. Это было небо, к которому можно было поднять глаза, от которого шел чистый дух и можно было дышать. «Мир, в котором есть Бах, прекрасен». Был Бах, был Бетховен, Моцарт, Глюк. Это неполный список того, что дала Германия, та самая, которая потом подарила миру Гитлера. Но Бах жив, а Гитлер умер.

Умер? Не знаю как в Германии, но в мире не умер. Бах жив, сказала я. Да, пока он нам нужен, необходим, пока он и подобные ему обращают нас к Святыне, пока мы служим Ей. Пока наши дороги ведут к внутреннему Храму. Пока это есть, жив Бах и Христос жив.

Но еще в 19-м веке началась великая тревога, боязнь за жизнь Святыни нашей. Бесконечная тоска по Богу. Тревожился и тосковал Лев Толстой. Кричал, бился в судорогах Достоевский. Предупреждал, молил. В начале 20-го века был светлейший гений – Рильке. Все его творчество – прославление Бога, выход из тьмы, осмысление страдания, призыв в Глубину, в которой и живет Бог. И ясное видение того, как мир отворачивается от поиска Глубины, затаптывает Святыню.

Слышишь, Господь, – ревет
Век этот новый?
Люди его приход
Славить готовы.
Хоть прошумлённый час
Чужд песнопений, –
То, что глушит всех нас,
Ждет восхвалений.
Видишь, машина? –
Дребезг и дым
Нами рождённая, мстит нам живым.
Это бездумье, бездушие сил
Нас изгоняет. Раб подавил
Жизнь господина.
           (Рильке. Сонеты к Орфею. Перевод мой – З.М.)

Да, раб подавил жизнь господина. Сознание становится рабским. Культура века нашего все больше смотрит вниз, а не вверх. Высота духовная кажется чем-то далеким от реальности. Обнажается тело, а не душа. Эти обнаженные тела заполонили телеэкраны и театральные сцены. В этом видится полнота свободы. Всё наружу! То, что половой акт – это священное таинство и выставлять его напоказ нельзя, немыслимо – это современным культурным деятелям представляется ханжеством. Обнажить всё до основания, а затем… А что затем? Свобода! Полная! Свобода чего?

Раб, освобожденный от цепей, но сохранивший рабское сознание, не свободен. Он очень опасен. Наш освобожденный раб рвется на Запад, к свободе полной. Но по-настоящему свободен только тот, кто думает о свободе Целого, а не частей. Освобождение частей, расколотое Целое – это хаос и конец жизни. Настоящая культура Европы и Америки, также как и России, Грузии и Украины была тоской по Целому, тоской по Богу. Всякая настоящая культура - это тоска по Богу и тоска эта с катастрофической быстротой скудеет во всем мире. Устремленность наших людей на Запад подобна попытке музыкантов крыловского квартета создать музыку способом перемены мест. Чтобы создать музыку, гармонию, дающую смысл жизни, надо опомниться и поднять голову вверх к настоящей Святыне. Остановиться и пойти дальше осторожно, медленно, не обгоняя «медлящих проводников в вечность».

Хочу привести в конце снова слова Григория Соломоновича: «Вселенский хор сегодня звучит в тихой глубине; на шумном Западе он становится какофонией. Терпимость, победившая на рубеже XVII и XVIII веков превращается во всеядность и напоминает Рим периода упадка. Это провоцирует и мусульманский фанатизм. В глазах фанатиков их агрессивность – священная война с пороком». И еще: «Политическое равенство не исчерпывает жизненных проблем. Духовный мир иерархичен. Истина доступна каждому, но в меру его сил, сознания и воли. Первая ступень к духовной глубине или даётся по благодати (но немногим), или заставляет вспомнить слова Силуана: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Второй шаг в Глубину приходится выстрадать. Широкому кругу дается только любовь к тем, в ком чувствуется внутренний свет, или, по крайней мере, след пережитого света, продолженный пунктиром через всю жизнь. И вокруг этого следа возникает перекличка сердец и царство любви».