Вторая волна русской эмиграции

Валентина Синкевич (1926-2018)

Сентябрь 29, 2018



В 2012 году исполняется 70 лет второй эмиграции, которая до сих пор недостаточно исследована и интерпретируется по-разному. Это вполне понятно, учитывая сложность исторического времени – Второй мировой войны, трагического периода для всех европейцев и, в том числе, для нас, русских. Это время сметало со своего пути целые страны, путало географические карты, перемещало людей из страны в страну, бросало “из огня да в полымя”. Вспомним строки поэта Ивана Елагина1, чуткого к судьбам своего поколения: “Мы выросли в годы таких потрясений, / Что целые страны сметало с пути...” Ныне пришло время итогов, так как вторая эмиграция заканчивает свой жизненный путь. Для этого нужно обратиться к прошлому. О нем трудно писать без трагедийной окраски многих событий, потому что для людей, живших в то время в Европе, они таковыми и были.

Моя статья ни в коем случае не претендует на научно-исторический обзор второй эмиграции. Однако по воле судьбы я к ней принадлежу. Со многими моими соотечественниками мне довелось быть частью того времени, очевидцем тех событий, о которых попытаюсь по мере возможности рассказать беспристрастно. Будем надеяться, что следующие поколения вникнут глубже в суть некоторых исторических фактов, включая возникновение, а затем и существование второй эмиграции. Хочется, чтобы они, эти новые поколения, окинули все внимательным, спокойным, но не равнодушным взглядом. А сейчас из регулярно пишущих, “ныне здравствующих” литераторов второй эмиграции дипийских времен в живых осталось только двое: живописец и эссеист Сергей Голлербах2 и я.

Вторая, или, как называют ее, послевоенная, эмиграция, началась в 1942 году в гитлеровской Германии, точнее – в ее лагерях для русских военнопленных и в лагерях остовских и беженских. А после конца войны, в основном в побежденной Германии, возникла неожиданная, странная и непонятная проблема, названная англоязычными победителями DP (ди-пи) (Displaced Persons), то есть перемещенными лицами, которых, тоже неожиданно, оказалось множество. Вот из этого множества “лиц” возникла затем вторая волна русской эмиграции. Мысли о ней, о ее отличии от других русских эмиграций, специально для этой статьи, очень верно изложил Сергей Голлербах, достоверный свидетель того времени. Привожу полностью его текст, написанный им для этой статьи в октябре 2011 года.

Вторая волна русской эмиграции, так называемые перемещенные лица, или ди-пи, существенно отличаются от двух других эмиграций. Если первая, “Белая волна”, вызванная Октябрьской революцией, уходила в свободные страны Западной Европы, а третья волна была исходом из страны коммунистической на свободный Запад, то вторая волна попала из диктатуры коммунистической в диктатуру нацистскую.

Нападение гитлеровской Германии на Советский Союз и захват немцами больших территорий России, Украины и Белоруссии, поставил находящихся там людей в трагическое положение. Для евреев это был смертный приговор, приведенный в исполнение, а для других – насильственный вывоз на работы в Германию. По мере отступления немецкой армии к ним прибавились еще волны беженцев из оккупированных немцами областей. То было “бегство своих от своих”, как правильно сказал прозаик Леонид Ржевский, эмигрант второй волны. Люди боялись репрессий за то, что они, хотя и не по своей воле, оказались в немецкой оккупации и многие продолжали работать на своих прежних местах, чтобы не умереть с голоду.

А в Германии русским грозило три опасности. Первая – это нацистская власть и ее “методы”, включавшие использование людей как рабочую скотину. Вторая пришла сверху: жесточайшие бомбардировки американской и английской авиации. Сколько иностранных рабочих, военнопленных и беженцев погибло в результате этих налетов, никто не знает. Третья опасность возникла от предъявления советской властью союзникам требования насильственной выдачи всех советских граждан, попавших во время войны в Германию, Австрию и другие западные страны.

История дает нам множество примеров кровавых, захватнических войн, геноцида и зверств по отношению к невинным людям. Они совершались, в большинстве случаев, одной стороной. Но положение русских людей, попавших в лабиринты того времени, было беспрецедентным: смерть грозила им со всех сторон. Возможность свободного выбора была сведена до минимума и людьми руководило основное, присущее всем живым существам чувство: желание спастись, не погибнуть.

Будучи одним из немногих оставшихся представителей второй волны, я пишу эти строки в надежде, что историки, изучающие трагические события Второй мировой войны, учтут всю сложность создавшихся тогда условий и дадут свою объективную и бесстрастную оценку.

Я уверена, что с этим текстом согласились бы и представители второй эмиграции, уже ушедшие в “лучший мир”. Мне лишь хочется еще прибавить, что многие будущие перемещенные лица попадали в немецкие лагеря из лагерей советских. Например, из литераторов – Сергей Максимов3, Николай Ульянов4, Борис Филиппов5... А поэт Владимир Марков6 и художник Владимир Одиноков7 “вкусили” жизнь и в страшных немецких лагерях для русских военнопленных.

Мне не хочется касаться политических проблем, потому что я не политолог. Но говоря о том времени, совершенно отойти от политики – невозможно. Нужно отметить, что обойти серьезные конфликты “на высшем уровне” было тогда просто немыслимо, учитывая, что в состав глав правительств-победителей входил Иосиф Сталин. Он сразу же предъявил своим “коллегам” ряд претензий и требований. Для большинства из нас, очутившихся за пределами отечества и ставших невозвращенцами, некоторые политические решения трех победителей (США, Советский Союз, Англия) превратились в вопросы жизни и смерти.

Например, судьбоносной стала недоброй памяти ялтинская встреча троих – Рузвельта, Сталина и Черчилля, состоявшаяся в феврале 1945 года. На этой встрече среди важных проблем того времени, лишь малая часть насыщенной программы ялтинской конференции была посвящена репатриации. Вопрос этот, конечно, был очень важен как для Сталина, так и для очутившихся за рубежом русских. Правда, многие тогда не верили, что Рузвельт и Черчилль согласятся на требование Сталина вернуть – конечно же, на расправу, – всех, живших в Советском Союзе до 1939 года. Вернуть, независимо от их воли. Однако общего согласия на такую акцию “ялтинская тройка” достигла. “Ялтинское соглашение” узаконило насильственную репатриацию всех советских граждан, находящихся в западных странах. В мае 1945 года документ о репатриации повторно подписали в саксонском городе Галле (место рождения знаменитого немецкого композитора Георга Генделя). Генерал де Голль не участвовал в ялтинской конференции, но будучи в Москве еще в 1944 году, подписал там аналогичное согласие на обязательную репатриацию всех советских граждан.

В оправдание союзников, согласившихся подписать такой документ, можно сказать только следующее. Во-первых, советскими войсками были освобождены 50 000 американских и британских военнопленных. Эту информацию можно найти во многих иностранных источниках. Например, в книге Марка Ваймана “Ди-пи: перемещенные лица Европы”8 и в книге Бена Шепарда “Длинная дорога домой”9. Союзники серьезно опасались, что Советы могут не отпустить домой освобожденных ими военнопленных, если американцы и англичане откажутся выдать советских граждан, находящихся в их оккупационных зонах.

Трудно точно установить число людей, добровольно или принудительно вернувшихся домой. В статье “О дипийском прошлом” Людмила Оболенская-Флам10 дает общую цифру 5 218 000, взятую ею из книги Татьяны Ульянкиной “Дикая историческая полоса”11. Но тут же уточняет, что Николай Толстой12 в книге “Жертвы Ялты” увеличивает эту цифру на 300 тысяч человек. Дальше Оболенская цитирует Толстого, рассказывающего о судьбе людей, вернувшихся на свою родину: “20% получили либо смертные приговоры, либо 25 лет лагерей; 15%-20% получили от 5-ти до10-ти лет лагерей; 10% высланы в Сибирь сроком не менее шести лет; 15% отправлены на работы в Донбасс, Кузбасс и другие разоренные войной районы без права возвращения в родные места, и лишь 15%-20% смогли вернуться к себе”. О вернувшихся домой остарбайтерах Бен Шепард говорит в своей книге, что бывшие остарбайтеры никогда не были реинтегрированы в советское общество и что власти десятилетиями оставались подозрительны к людям, имевшим контакт с чужим миром.

А Марк Вайман в своей книге пишет, что первоначально в Германии оказалось более 5 миллионов советских военнопленных, а к весне 1944 года их осталось всего 1 053 000 человек – из-за смертности от голода и болезней, бегства из лагерей и также активных наборов в немецкую и власовскую армии. Статистика жуткая.

Известно, что Сталин отказался подписать соглашение с организацией швейцарского Международного Красного Креста, снабжающего продовольствием лагеря для военнопленных. Поэтому смертность от истощения среди русских пленных была трагически огромной. В приказе Ставки Главного Командования Красной Армии за № 270 от 16 августа 1941 года сказано, что все военнопленные приравниваются к “дезертирам-изменникам Родины”.

Конечно, многие возвратились тогда домой добровольно, особенно сразу же по окончании войны. Добровольцы уезжали под звуки гармони и веселых песен. Но большое количество людей, не только русской национальности, в западных зонах оккупации ехать домой отказывалось. Это были украинцы и белорусы, а также “немцы-фольксдейчи” и немцы-менониты. Во время Второй мировой войны они вернулись на свою прародину. Боялись возвращения и балтийцы, поляки, чехи, венгры, западные украинцы. Притом все они принимали решение остаться в разрушенной бомбами Германии.

Нельзя сказать, что союзники безоговорочно согласились со всеми требованиями Сталина. Они все же добились того, что граждане тех стран, которые не входили в состав Советского Союза до 1939 года, не подлежат насильственной репатриации. Таким образом освободились от насильственного возвращения балтийцы, поляки, чехи, венгры. Послереволюционные эмигранты, так называемые “белоэмигранты”, также не подпадали под категорию репатриантов. А для остальных наступила страшная эпопея возвращения.

Со всей силой это бедствие обрушилось на Германию и Австрию, где собралось большинство невозвращенцев. По времени вся “операция” продолжалась недолго и закончилась к началу 1947 года. Но несчастья она причинила много. Ее эффективно проводили военные, поэтому за короткий срок союзникам удалось выловить множество людей, попавших буквально в ловушку. По данным Марка Ваймана, американская оккупационная армия получила приказ, в котором сказано, что каждый человек, опознанный репатриационными представителями как советский гражданин, подлежит репатриации независимо от его “личного желания”.

Трагичными событиями можно назвать выдачу англичанами около 40 000 казаков с их семьями в австрийском лагере Лиенц и выдачу американцами около 3000 солдат РОА (власовцев) в баварском лагере Платтлинг. В обоих случаях людей обманули, уверив, что выдавать никого не будут, что все могут спокойно собираться в этих лагерях. И выдали всех до единого. Люди отчаянно сопротивлялись, кончали жизнь самоубийством: резали вены, сжигали себя в бараках, зная, что их ждет. С чувством большой вины вспоминают сейчас те события немногие оставшиеся в живых союзные участники этой “операции”. В ней более всех преуспели англичане, выдавшие Сталину 564 170 человек. Американцы “работали” менее оперативно: выдали 342 500. А французы – всего 200 человек. Эти цифры приводятся в книге Бориса Пушкарева “Две России XX века: 1917–1993”13.

Я хорошо помню панику людей, ютившихся в послевоенных немецких лагерях. Есть еще свидетели того времени, хотя их осталась всего горстка. Многие тогда стремились уйти из опасных лагерей, которые нередко окружались американскими и английскими специальными репатриационными отрядами и советскими СМЕРШевцами. Людей хватали, сажали в грузовики и доставляли в советскую зону, где с некоторыми чинили расправу там же. Иногда каким-то образом в лагере узнавали, что готовится облава, и люди бежали в лес или ютились на вокзалах, хотя последнее было небезопасным. Людей похищали и просто на улицах: нередко репатриационные команды выслеживали своих “клиентов”. Некоторые невозвращенцы ухитрялись лечь, хотя бы на короткое время, в немецкую больницу, где, по слухам, находиться было безопаснее.

Многие стремились также найти частную квартиру. Но это было нелегко: города разбиты, да и где достать деньги? Но, как говорится, “голь на выдумки хитра”. Приспосабливались кто как мог. Вот краткий отрывок из очерка еще одного очевидца, ныне живущей в Калифорнии Ольги Раевской-Хьюз14, после войны попавшей с родителями в старинный немецкий город Ульм.

Город был почти разрушен союзными бомбардировками, но сохранился и возвышался над развалинами готический собор. В моей памяти весь город и округа как бы собрались вокруг уцелевшего высоченного шпиля собора. Мы сняли квартиру с окнами на улицу, но ночевали в небольшой комнатке, из которой можно было легко выскочить в сад. Это была нелишняя предосторожность, так как время было опасное: очень энергично работали советские репатриационные комиссии, насильно увозящие беженцев в Советский Союз15.

А дальше для будущих “второволновцев” началась новая эпопея, трудно поддающаяся описанию, да еще, по возможности, беспристрастному. Проблемы заключались в следующем: как и куда подальше бежать из Европы? Кто приютит бездомных людей, не нужных ни Европе, ни, тем более, – Германии, у которой хватало своих проблем? Правда, финансовые обязанности по содержанию лагерей взяли на себя не немцы, а две организации: сначала UNRRА (United Nations Relief and Rehabilitation Administration), а затем IRО (International Refugee Organization), на русском лагерном диалекте – “Ирочка”. Возникшая ситуация усложнялась тем, что невозвращенцы пали неожиданным бременем на западных союзников, ожидавших, что все спокойно вернутся восвояси, освободив уставших победителей от непредвиденных и довольно сложных проблем.

Помощь невозвращенцам пришла с совершенно неожиданной стороны. А именно, от двух великих правдоискательниц XX века: Элеоноры Рузвельт и Александры Толстой16. Обе они не раз в своей жизни становились на сторону добра и правды. Рузвельт, посетившая немецкие послевоенные лагеря, быстро поняла катастрофическое положение людей, попавших в жернова самой бесчеловечной войны и очутившихся в капкане, из которого их срочно нужно освобождать. Для этого необходимо было дать людям легальный статус, обеспечивающий право на эмиграцию. Элеонора Рузвельт взывала к совести “вершителей человеческих судеб” – политиков того времени. Рузвельт первая выступила в ООН в защиту невозвращенцев, она также энергично осуждала закон о насильственной репатриации.

И так же неустанно, пользуясь своим славным именем, боролась за своих соотечественников Александра Львовна Толстая. Она, где только могла, устно и в печати, обращалась к американской общественности, описывала весь ужас насильственной репатриации. А затем, когда люди наконец, не без усилий этих двух женщин, получили официальный статус ди-пи, Displaced Persons и таким образом, обрели возможность эмигрировать, Александра Львовна взвалила на себя титанический труд по вывозу из Европы и устройству в Америке многих тысяч дипийцев. У этих людей появилась тогда как бы вторая национальность: дипиец.

Толстая неустанно старалась пробудить в людях свободного мира сочувствие к тяжелой судьбе дипийцев. Вот цитаты (в моем переводе с английского на русский) из статьи Толстой “The Russian DPs”, в которой она объясняет – кто они вообще, эти “русские ди-пи”, о которых рядовые американцы не имели никакого понятия: “Ди-пи – люди. Среди них можно найти всяких: хороших и плохих, сильных и слабых, образованных и неграмотных... Но говоря об обыкновенных ди-пи, я чувствую, что мы можем только склонить перед ними головы. Эти люди были преследуемы и унижены – не только потому, что они потеряли свое положение в жизни, но и потому, что во многих случаях они превратились лишь в номера. Более чем четыре года они были лишены возможности зарабатывать средства для жизни семьи и собственной их жизни. <...> Тем, кто спрашивает меня: ‘Кто такие ди-пи?’, я отвечаю: ‘Это те, кто носит на себе груз несправедливости, страдания и неправды всего мира. И потому они заслужили всемерную помощь и сочувствие, которые можно им предоставить’”17.

Такие воззвания помогали. Многие американцы откликались на голос дочери Льва Толстого, взывающий к людскому состраданию и справедливости. Материальную и моральную помощь она сумела добыть. Усилиями основанного ею Толстовского фонда Александре Львовне удалось вывезти из Европы около 40 000 “невозвращенцев”.

В каких бытовых условиях жили тогда люди в дипийских лагерях Европы? Могу сказать несколько слов об этом, опираясь на собственный опыт. Знаю, что он весьма односторонен, так как я жила только в британской зоне Германии. Знаю также, что жилищные условия в лагерях были немного лучше в американской зоне.

Моим последним пристанищем в Германии стал дипийский лагерь Цоо Камп, находившийся в Гамбурге, начисто разбитом бомбами: это был порт с важными военными объектами. В моем случае было так: сначала меня поселили в большой барачной комнате, разделенной солдатскими одеялами, за которыми находилось еще несколько женщин. А когда у меня родилась дочка, лагерная администрация дала мне более просторную территорию: всего две “одеяльные” соседки. (Муж, по долгу службы, жил в другом лагере в конце города.) Холодную воду я носила из соседнего барака, а грела ее на миниатюрной электрической плитке с постоянно перегоравшей спиралькой. Но любителей теплой водички было много, да и плитками обзавелись почти все лагерники. И если включалось несколько плиток, исчезало все барачное электричество. А тут пеленки, купанье ребенка, да мало еще чего нужно, даже в том лагерном “хозяйстве”. И плачущее по ночам дитя, которому, как потом выяснилось, не хватало материнского питания. А за тонкой деревянной стенкой громко ворчащая соседка, уже немолодая женщина, работавшая на лагерной кухне: ей вставать с петухами, а тут – плачущий младенец.

Но была другая, гораздо более серьезная проблема, на фоне которой жалобы на лагерный быт были не очень убедительны. Она заключалась в желании всех “невозвращенцев” вырваться из Европы. Об этом пишет Людмила Оболенская-Флам, русская балтийка, не подлежавшая насильственной репатриации: “И даже не беспросветность была главной причиной стремления людей во что бы то ни стало куда-то эмигрировать, а угроза советской агрессии, страх оказаться застигнутым Третьей мировой войной. Опасения эти были вполне реальны, учитывая, что Сталин очень ловко подмял под себя страны Восточной Европы и пытался проделать то же самое с Грецией. А когда он в 1948 году учинил блокаду Берлина, то казалось – еще немного, и он двинет войска на Западную Германию. Вот почему, спасая себя и семью, некоторым приходилось делать это всякими правдами и неправдами, уезжать не только под вымышленной фамилией, но с подмалеванными профессиональными данными, даже с чужими рентгеновскими снимками легких!”18

Именно в то время в дипийском лексиконе появилось новое слово: “скрининг”, от английского screen. В словарях это слово, как часто в английском языке, одновременно имя существительное и глагол. Оно имеет множество значений, включая два, подходящие к дипийскому прошлому: “просеивание” и “сортировка”. Именно этим и занялись союзные власти под эгидой ЮНРРА. В лагеря стали постоянно приезжать специальные комиссии по выявлению коллаборантов, установлению права на статус ди-пи, по проверке политической благонадежности... Назначались бесконечные медицинские обследования, дипийцы особенно опасались рентгеновских снимков – а вдруг обнаружат туберкулез, сразу же лишающий возможности эмигрировать.

Нечего и говорить: всех этих “скринингов” страшно боялись, особенно люди, над которыми висела угроза репатриации. Бен Шепард пишет: “Беженцев допрашивали пристрастно, с предубеждением. <...> ЮНРРА нарочно старалась лишить украинских, польских и русских жителей беженских лагерей их статуса ди-пи”19. На многих “скринингах” присутствовали и советские представители.

Справедливости ради нужно сказать, что иногда “юнрровцы” закрывали глаза на фантастические автобиографии допрашиваемых дипийцев. В этом им, тоже иногда, помогали сочувствующие переводчики, обыкновенно из первой эмиграции. То было время вынужденного биографического мифотворчества. Возник даже лагерный фольклор, в котором фигурировал некий Иван. Например, пользовался популярностью такой трагикомический рассказ. На “скрининге” недоумевающее официальное лицо спросило Ивана, каким образом он, родившийся и выросший в Венгрии, говорит только по-русски и по-украински? – На что насмерть перепуганный Иван отвечает: “Так я же жил в лесу”. А позже, когда началось расселение дипийцев по всему белому свету, в лагерях пели: “По синим волнам океана / Везут в Аргентину Ивана...”

Из-за этого, иногда просто необходимого, мифотворчества, началось “производство” подложных документов, предъявляемых на “скринингах”. Во многих случаях фальшивки “срабатывали”, и даже “лесные жители” вроде “Ивана”, все-таки могли, наконец, покинуть Европу. Спасительные “документы” чаще всего, за неимением денег, выменивались на американские сигареты и кофейные зерна. Сигареты выдавались во всех дипийских лагерях, а кофейные зерна лишь в некоторых. Оба эти “товара” очень ценились коренными жителями: они за время войны устали курить что попало и пить свой эрзац-бурду вместо настоящего кофе. Поэтому тот, кто не курил и обходился без настоящего кофе, мог иногда быть даже “при деньгах”.

Однако в связи со всей той путаницей с документами иногда возникали перипетии, которые трудно представить возможными в другие времена. Вот, например, еще одна цитата из вышеупомянутой статьи Людмилы Оболенской-Флам: “так, в 1948 году под нашей фамилией, с нашими положительными результатами медицинского обследования, в Америку из Германии уeхала совершенно нам незнакомая семья. А мой отец, опасаясь войны, вместо того чтобы начинать заново всю процедуру с получением бумаг на выезд в США, принял первое попавшееся предложение работы, и мы вместо Америки оказались в Марокко”20.

Жизнь в дипийских лагерях еще ждет своего летописца. В ней можно описать многое, и, как часто бывает, трагическое иногда переплеталось со смешным. Но я считаю замечательным явлением дипийскую издательскую деятельность. Считаю ее даже неким чудом, пусть не великим, пусть малым, но все же – чудом. Деятельность эта возникла в 1945 году с изданий всевозможных газеток и бюллетеней. А книги, вернее – книжечки, стали регулярно появляться с 1946 года, то есть в самый разгар насильственной репатриации. Эта деятельность того времени свидетельствует о неистощимой тяге русских людей к культуре, к знанию, к приобщению к чему-то выше обыденной жизни, то есть к стремлению жить “не хлебом единым” в любых условиях и в любое время! Позарез нужны были тогда книги. Но где их взять в разбитой чужой стране, да еще на русском языке? Выход был только один: издавать самим.

Такое неожиданное и, можно сказать, стихийное стремление, снова привело оккупационные власти в некое замешательство. Для них возникла новая проблема, требовавшая осторожности: мало ли чего вздумается печатать этим странным людям? Но они вышли с честью из положения: нашли... цензоров, проверявших тексты, – самое главное – в смысле политической благонадежности. Мне помнятся дипийские книжечки с “юнрровским” цензорским штемпелем, свидетельствующие о том, что иных цензоров мало интересовало все остальное, даже простая грамотность автора “произведения”. А юнрровцы, наверное, были рады, что деньги на это предприятие никто у них не выпрашивал.

Известный зарубежный коллекционер, бывший дипиец Ростислав Полчанинов, еще один свидетель того времени пишет: “Все эти книги, в том числе и произведения русских классиков, за редким исключением, рассматривались нашими ди-пи как временная духовная пища и безжалостно выбрасывались перед отъездом за океан. Это безжалостное отношение к изданиям ди-пи было вызвано тем, что отъезжающие имели право брать ограниченное количество багажа – всего 50 кг на человека...”21. Здесь могу с некоторой гордостью сказать, что я была одной из немногих, не выбрасывавших дипийскую издательскую “продукцию”: некоторые книжечки храню в своей библиотеке по сей день.

Издательская деятельность ди-пи почти вся сконцентрировалась в американской зоне, где находилось большинство будущих известных зарубежных литераторов второй эмиграции. В английской зоне было издательство “Копейка”, но оно издало и книг почти на эту же сумму. А в американской зоне активно шла издательская деятельность в Мюнхене, Регенсбурге и Мехенгофе (Моеchenhof). Тиражи дипийских изданий в основном колебались от 50 до 500 экземпляров.

Насколько мне известно, “Конек-горбунок” была первой книгой, изданной в 1945 году типографским способом. (Вначале все издавалось ротаторным способом.) “Горбунка” для лагерных детишек издал Вячеслав Завалишин. О нем Р. Полчанинов пишет, что проживавший в Мюнхене Завалишин издавал книги, не спрашивая разрешения у ЮНРРА. Своему “издательству” он не дал никакого названия. К этому я добавлю, что для Вячеслава Клавдиевича, побывавшего в немецком плену (и бежавшего оттуда!), попавшего и в лапы гестапо, какие-то “юнрровские” постановления были не указ. Да он всегда и везде жил только по-своему.

У меня, кроме завалишинского “Конька-горбунка”, есть несколько дипийских книжечек, на которых указаны только Мюнхен и дата издания, но отсутствует цензорское разрешение ЮНРРЫ. Среди них – первый зарубежный поэтический сборник Ивана Елагина “Ты, мое столетие!”, 1946; его же – “Портрет мадмуазель Таржи”, 1949, первый поэтический сборник Ольги Анстей (о ней будет сказано дальше) “Дверь в стене”, 1949; и библиографический раритет – двенадцатистраничная брошюра “Андрей Рублев” с черно-белой репродукцией рублевской “Троицы Ветхозаветной”. Текст Завалишина. Уверена, что эти издания – дело рук Вячеслава Клавдиевича.

Появлялись тогда и “одноразовые издательства”, опубликовавшие какую-нибудь одну книжечку самого “издателя”. К таким “издательствам” можно, пожалуй, отнести “книжку-малышку” рассказов Александра Перфильева22 “Когда горит снег”. Она вышла в издательстве “Космос”, Мюнхен, 1946. Сей “Космос” вряд ли имел большую практику в области книгоиздания: в перфильевской книжечке почти половина страниц сброшюрована вверх ногами.

В связи с темой дипийской издательской деятельности недавно у меня возникло знакомство с Филиппом Пенка, аспирантом Гарвардского университета, где он получил первый приз за его коллекцию редких книг (Philip Hoоper Prize, 2009–2010). Эта коллекция состоит из пожелтевших от времени и плохой бумаги дипийских изданий книжечек, неизвестно какими “чудаками” привезенных из послевоенной Европы в Америку. Почему вообще этот молодой человек стал собирать такую “странную” литературу? <…> В коллекции Пенка есть два первых томика миниатюрного четырехтомника стихов Н. Гумилева, вышедшего в Регенсбурге (“Посев”, 1947). Это было первое издание стихов поэта, появившееся после его расстрела. (Через двадцать один год, и снова за рубежом, вышло монументальное издание произведений Гумилева – “Собрание сочинений в 4-х тт.” под редакцией Глеба Струве23 и Бориса Филиппова. <…>

Удивительно то, что в разгар дипийской издательской деятельности проходили и бесконечные вышеупомянутые “скрининги”, стоившие большой нервотрепки всем дипийцам, но особенно тем, у кого было не все “в порядке” с документами, а это грозило репатриацией.

Да, выбраться в то время из Европы оказалось весьма сложным и длительным процессом. Даже прошедшие все возможные и невозможные “комиссии” сидели в ожидании страны, которая бы их приютила. Какой язык следовало им изучать – английский, испанский, французский? Конечно, большинство хотело попасть не в Южную, а в Северную Америку, поскольку, во-первых, она далека от Европы, а во-вторых, в ней, как известно, “улицы вымощены золотом” и уровень жизни выше нью-йоркского небоскреба. Однако “страна иммигрантов” не спешила навстречу дипийцам с распростертыми объятьями. Америка позже других стран стала постепенно впускать немногих “счастливцев”. Сначала это были люди, которых выписывали частные спонсоры, обеспечивавшие иммигрантам жилище и работу. Нашлись в Америке и частные организации, делавшие то же самое. Помянуть добрым словом нужно протестантскую церковную организациюWorld Church Service, с помощью которой въехало много дипийцев, включая нашу семью: муж, дочка и я. С не менее добрыми чувствами русские дипийцы могут снова вспомнить неутомимую Александру Толстую и ее гигантскую работу в деле помощи всем нам, бывшим перемещенным лицам.

Почему выезд из Европы для многих тянулся так долго, почти пять лет? Кроме других проблем, дело было еще и в том, что большинство стран хотело получить дешевую рабочую силу, то есть крепких молодых и, по возможности, не обремененных семьей холостых мужчин, пригодных для физической работы. Канада, например, указывала не только желательный возраст потенциального иммигранта, но его рост и вес. Большинство молодых мужчин по приезде туда работало на лесоповале. “Капризничала” и Австралия, в основном предпочитавшая фермерских работников. А некоторых дипийцев отправляли там охотиться за змеями: змеиный яд был нужен для фармацевтических фирм. В той ситуации высшее образование являлось только помехой. Я, например, почти уверена, что австралийский консул не дал нашей семье разрешение на въезд в Австралию из-за высшего образования мужа. Однако и в то суровое время нашлись две страны-праведницы: Швеция приняла несколько сотен туберкулезных ди-пи, а Норвегия взяла слепых.

Но постепенно почти все дипийцы, принадлежавшие к первой и второй эмиграции, получили возможность покинуть Европу. Однако много “вторых” эмигрировало с фиктивными биографическими данными в документах, в которых иногда не соответствовали действительности ни места рождения, ни профессии. Встречались совершенно невозможные сочетания профессий: врач-земледелец, инженер-маляр, художник-чернорабочий и прочие несуразности. Такая фантастика часто “срабатывала”, и в результате в США въехало огромное число людей с фальшивыми документами.

Большинство дипийцев плыло в США из Бремерхафена (пригород Бремена) на транспортном военном судне “Генерал Балу” (General Balou). Но первый транспорт с перемещенными лицами покинул берег Европы 21 октября 1948 года на “Генерале Блэк”. Наверное потом этот “генерал”, подал в отставку, может быть, вместе с другими “генералами”: всех их, кажется, заменил знаменитый “Генерал Балу”, на котором благополучно приплывали в нью-йоркскую гавань мои довольно многочисленные друзья-коллеги.

И вот, наконец, Америка. В первое время избежать “черной работы” удалось далеко не всем. Вполне понятно: чужая страна, чужой язык и другие, пусть малые на фоне пережитого, но все же – трудности, не помогавшие быстрой адаптации в незнакомых условиях. Примеров много: поэт Николай Моршен собирал в Калифорнии апельсины, а поэт Владимир Марков собирал лимоны в той же Калифорнии, их коллега на восточном побережье США Иван Елагин мыл посуду и полы в нью-йоркском ресторане, а живописец и эссеист Сергей Голлербах выгуливал собак и работал в саду... Но затем – кто быстрее, кто медленнее – все как-то нашли в Америке свое “место под солнцем”. Безнадежных, “хронических” неудачников среди бывших дипийцев второй волны, насколько мне известно, не было. Притом с этой волной прибыло тогда в новую страну много молодых людей, еще не уставших от жизни, еще полных сил и веры в себя, в свое благополучное будущее. Послевоенная эмиграция, получившая название второй волны, постепенно прочно становилась на ноги. Однако обойтись без серьезной проблемы, грозившей превратиться в настоящую трагедию, “вторым” все равно не удалось.

Гром грянул прямо с ясного неба. Было так: недавний дипиец, поэт Родион Березов24, почувствовал угрызения совести за въезд в Америку с подложными документами. Он сообщил американским чиновникам Бюро эмиграции и натурализации, что настоящая его фамилия Акульшин, а не Березов. Чиновники приняли это сообщение довольно сурово и начали процесс высылки из страны весьма подозрительного иностранца – не то Березова, не то Акульшина. Легко понять тревогу тех, кто въехал в США с подобными же бумагами. Неужели снова угроза депортации? В отчаянии Березов обратился за помощью к людям, имевшим здесь солидное общественное положение. Александра Львовна Толстая снова пришла на помощь человеку, попавшему в беду. К ней присоединились редактор “Нового русского слова” Марк Вейнбаум25 и проф. Григорий Чеботарев26. Они собрали массу петиций в защиту Березова, и дело его, позже получившее название “Березовская болезнь”, дошло до вашингтонской сенатской комиссии. Очень помог сенатор Джон Кеннеди, будущий президент США, положительно рассмотреть дело Березова. Он внес в Палату представителей законопроект о легализации иммигрантов, давших о себе неверные биографические сведения с тем, чтобы избежать депортации, грозившей им по Ялтинскому соглашению. После принятия поправки к закону, множество людей получило легальный статус для постоянного проживания в США. Мы все тогда приняли это событие как настоящий американский hарру епd. И после многих лет неуверенности в завтрашнем дне, началась для “вторых” жизнь, которую они уже могли назвать нормальной.

Было ли у второй эмиграции “свое лицо”? Оставит ли она заметный след в какой-нибудь отрасли, имеющей значение в жизни страны, давшей ей приют в тяжелое время прошлого века? Это сложные вопросы. Можно сказать следующее: к сожалению, громких, знаменитых на весь мир имен, в отличие от первой и третьей эмиграции, во второй нет. Нобелевских лауреатов тоже нет и уже, конечно, не будет. Но вторая эмиграция дала ряд замечательных поэтов и прозаиков. Удивительно, что они вообще писали, что некоторые до последнего своего вздоха сохраняли эту, у них неистребимую, волю к творчеству. Писали в бурное время там, в Европе, и в равнодушное – здесь. Они сумели создать настоящую литературу, пусть не столь великую, пусть не эпохальную, как хотелось бы, но все же – настоящую, русскую литературу! В ней есть отклик на свой, самый трагический в европейской истории, двадцатый век (Иван Елагин). Есть жалость к человеку, попавшему в непроходимые дебри военного времени (Леонид Ржевский). Россия за рубежом? Да, и она возникала на их страницах (Борис Филиппов). Рассказы очевидца о советских лагерях (Сергей Максимов). Беллетризированная древняя и современная история (Николай Ульянов)...

Но самый глубокий след “вторых” останется в области американской педагогики. В свое время очень много преподавателей из второй эмиграции заняли кафедры славистики в высших американских учебных заведениях. Они пробудили большой интерес к русской литературе, взрастив целые поколения славистов, обогативших свою жизнь приобщением к русской культуре. Притом у этих “вторых” было, а у немногих, еще “ныне здравствующих”, и по сей день есть неистребимое, упорное стремление сохранить принадлежность к России, стремление не оторваться от родных корней в другой стране, в иной языковой среде.

До сравнительно недавнего времени, о второй эмиграции в России предпочитали молчать. Но время изменилось: стал заметен интерес и ко “вторым”. Как известно, первая эмиграция полностью “вернулась в Россию стихами”27, ее творчество уже хорошо известно на родине. Сейчас и творчество второй эмиграции стало понемногу доходить до российского читателя. Жаль только, что много людей, которые ждали этого момента, увы, не дожили до него. <…>

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Елагин Иван Венедиктович (наст. фамилия Матвеев), род. 1 дек. 1918 г. – поэт, профессор-славист, переводчик. Сын поэта-футуриста Венедикта Марта, расстрелянного в 1938 г. Умер 2 февраля 1987 г. в Питсбурге, Пенсильвания.
2. Голлербах Сергей Львович, род. 1 ноября 1923 г. в Детском (бывшем Царском) Селе – живописец, график, эссеист, педагог. Член нью-йоркской Национальной академии дизайна. Живет в Нью-Йорке.
3. Максимов Сергей Сергеевич (наст. фамилия Пашин, второй псевд. Широков), род. 1 июля 1916 г. в д. Чернопенье Костромской губ.; прозаик, поэт, драматург. Отбывал срок в Печорских лагерях. Умер 12 марта 1967 г. в Лос-Анджелесе.
4. Ульянов Николай Иванович (псевдонимы: Н. Бурназельский, Н. Казаблакнский, Н. Шварц-Омонский), род. 5 января 1904 г. в С.-Петербурге. Историк, прозаик, публицист, профессор-славист. Умер 7 марта 1985 г. в Нью-Хейвене, Коннектикут.
5. Филиппов Борис Андреевич (наст. фамилия Филистинский), род. 6 августа 1905 г. в Ставрополе. Прозаик, поэт, историк русской литературы, публицист, редактор, издатель, профессор-славист. Умер 3 мая 1991 г. в Юниверсити- Хилле, Мэриленд.
6. Марков Владимир Федорович, род. 24 февраля 1920 г. в Петрограде. Поэт, литературный критик, эссеист, профессор-славист. Был тяжело ранен на фронте, попал в плен, с осени 1941 года до конца войны находился в немецких лагерях для военнопленных. Живет в Лос-Анджелесе.
7. Одиноков Владимир Васильевич, род. в 1907 г. в Москве, умер 4 августа 1997 г. в Саутбери, Коннектикут. Живописец, график, театральный художник. Во время войны попал в плен, находился в лагерях для военнопленных до освобождения в 1945 г. Эмигрировал в США. Работал художником-декоратором в нью-йоркской Метрополитен-опера.
8. Wyman, Маrк – американский историк, автор книги DP: Еиrоре’s Displaced Persons. – Philadelphia, Balch Institute, 1989.
9. Shephard, Веn – британский историк, автор книги Тhе Long Road Ноте (Длинная дорога домой). – New York, Аlfred Кnорf, 2011.
10. Оболенская-Флам Людмила Сергеевна (урожд. Чернова), род. 14 июня 1931 г. в Риге. Мемуарист, эссеист, редактор, составитель, радиожурналист. Была долголетним сотрудником радиостанции “Голос Америки”. Живет в Гринбелт, Мэриленд. Представительница второго поколения первой эмиграции.
11. Ульянкина Татьяна Ивановна, историк, автор книги “Дикая историческая полоса”. Москва, РОССПЭН, 2010.
12. Толстой Николай Дмитриевич, род. в 1935 г., глава старшей ветви старинного дворянского рода Толстых-Милославских, кельтолог, специалист по истории насильственной репатриации. Автор книги на эту тему “Жертвы Ялты”, вышедшей впервые по-английски в 1978 г. Книга выдержала несколько изданий в Англии и Америке. На русском впервые опубликована в Париже, YМСА-Ргеss, 1988. Живет в Англии.
13. Пушкарев Борис Сергеевич, род. 22 окт. 1929 г. в Праге. Историк, общественно-политический деятель, градостроитель. Статистика взята из его книги “Две России”. Москва: изд. “Посев”, 2008. Представитель второго поколения первой эмиграции. Живет в Клифсайд Парке (Сliffside Раrк), Нью-Джерси.
14. Раевская-Хьюз Ольга Петровна (урожд. Раевская), литературовед, эссеист, редактор, профессор-славист. Живет в Беркли, Калифорния.
15. Отрывок из мемуарной статьи Раевской-Хьюз “В доме ‘Милосердный Самарянин’” из книги “Судьбы поколения 1920–1930-х годов в эмиграции”. – Москва: “Русский путь”, 2006. С. 143.
16. Толстая Александра Львовна, род. 1 июля 1884 г. в Ясной Поляне, младшая дочь Л. Толстого. Мемуарист, эссеист, публицист, лектор, филантроп, общественный деятель, основатель Толстовского фонда. Умерла в сентябре 1979 г. в Валли Коттедже, Нью-Йорк.
17. Из статьи А. Толстой Тhe Russians DP (Русские ДиПи). Russian Review, Vol. 9. д, N0. 1, Jan. 1950. С. 58.
18. Л. Оболенская-Флам. Из книги “Судьбы поколения 1920–1930-х годов в эмиграции”. – Москва: “Русский путь”, 2006. С.
19. Бен Шепард
20. Из статьи Л. Оболенской-Флам “О дипийском прошлом”. “Новый Журнал”, № 261, 2010. С. 305-19.
21. Полчанинов Ростислав Владимирович, род. 14 янв. 1919 г. Историк, общественный деятель, журналист, коллекционер. Представитель первой волны русской эмиграции. Живет в Нью Хайд-Парке (New Hyde Рагк), Нью-Йорк. Цитата из книги Р. Полчанинова “Заметки коллекционера”. – Лондон, 1988. С. 233.
22. Перфильев Александр Михайлович (псевд.: Александр Ли и Шерри-Бренди), род. в 1895 г. в Чите, умер в 1976 г. в Мюнхене. Георгиевский кавалер, участник Белого движения, во время Второй мировой войны был в казачьих частях генерала Петра Краснова. Поэт, прозаик, композитор-исполнитель эстрадных романсов. Представитель первой эмиграции.
23. Струве Глеб Петрович, род. 9 мая 1988 г. в С.-Петербурге. Поэт, литературный критик, редактор, профессор-славист. Представитель первой эмиграции. Умер 4 июня 1985 г. в Беркли, Калифорния.
24. Березов Родион Михайлович (наст. фамилия Акульшин, второй псевд. Д. Новоселов.), род. 8 апр. 1894 г. в д. Виловатое (Поволжье) 13-м ребенком в крестьянской семье. Поэт, прозаик. Воевал, был в немецких лагерях для военнопленных. Его имя связано с процессом, известным под названием “Березовская болезнь”, закончившимся легализацией бывших дипийцев, въехавших в США с фальшивыми документами, взятыми из-за боязни насильственной репатриации в СССР. Умер 24 июня 1988 г. в Ашфорде, Коннектикут.
25. Вейнбаум Марк Ефимович, род. 20 апреля 1890 г. в Проскурове Подольской губ. Журналист, публицист, общественный деятель. Эмигрировал в США в 1913 г. С 1914 работал в нью-йоркской газете “Новое русское слово”, став затем ее редактором и издателем до смерти 19 марта 1973 г.
26. Чеботарев Григорий Порфирьевич, род. 3 февраля 1899 г. в Павловске Санкт-Петербургской губ. Общественно-политический деятель, инженер-строитель, участник Белого движения. Представитель первой эмиграции. Умер в 1986 г. в Твиннинг-Вилладже, Пенсильвания.

Филадельфия

Опубликовано (полный текст) : «Новый Журнал» 2012, №267