Великая историческая аномалия

Андрей Красильников

Март 15, 2017



В последние пять лет мне как автору романа «Терпеливая история» постоянно задают непростой вопрос: была ли неизбежна Февральская революция в России? Могла ли она вообще не начаться?

Вижу насмешливые лица учёных, повторяющих свой излюбленный постулат о неприменимости сослагательного наклонения к истории. Мол, позабавился, дорогой писатель, на страницах своей беллетристики, и хватит.

Извините, господа историки, сейчас речь идёт о другом. Не о возможных вариантах развития событий, а о з а к о н о м е р н о с т и случившейся сто лет назад трагедии.

Александр Солженицын всю свою долгую жизнь бился над этой темой, посвятил ей самый обширный и детальный узел «Красного колеса». И уже поздней, в канун девяностолетней годовщины, не нашёл ничего нового добавить к статье «Размышления над Февральской революцией», законченной в 1983 году. Трудно оспорить содержащийся в ней парадоксальный вывод: «Революция началась без революционеров».

Сегодня, когда никого из осмысленно помнящих те дни уж точно нет в живых, пора бы окинуть беспристрастным взором современника всё, что произошло в России на рубеже зимы и весны 1917 года.

На школьной скамье всем нам вбивали в голову некий признак революционной ситуации, когда одни не могут, а другие не хотят. Это якобы объективные условия, но, как учил всезнающий Ленин, необходимо также и субъективное: «способность революционного класса на революционные массовые действия».

Иными словами, революции должны совершать исключительно революционные классы, причём путём многолюдных выступлений.

Были ли они в нашей многострадальной державе?

Всё, как мы знаем, началось с очередей за хлебом в Петрограде, погромов булочных, бунта Волынского полка и забастовок на оборонных предприятиях столицы. Лишь последнее с натяжкой можно назвать массовыми действиями р е в о л ю ц и о н н о г о класса. Какая ж массовость, если лишь в одном городе, и только на нескольких предприятиях?

 

Нет, не пролетариат, не питерские домохозяйки и не солдаты-новобранцы стали движущей силой революции. Затеяли её депутаты Государственной Думы, точнее, Прогрессивный блок, имевший в ней большинство.

 

Беспорядки в Петрограде показались им удобным фоном для ультимативного выдвижения своего старого требования ответственного перед законодателями правительства.

Согласись на это Николай сразу, на том бы всё и кончилось. История всё равно назвала бы это революцией. И была бы права, ибо изжившее себя самодержавие в таком случае сменялось вполне цивилизованной европейской моделью конституционной монархии.

Император думцам в конце концов уступил. Но, к сожалению, слишком поздно. Когда всё пошло не по Ленину, а по Пушкину, и столицу охватил бессмысленный и беспощадный бунт.

Почему бессмысленный? Ведь никакого ответственного перед парламентом правительства так и не возникло! Сама Дума, зачинщица политического кризиса, мгновенно канула в небытие, а наспех сформированный и, как ни смешно, легализованный отрёкшимся Николаем кабинет если перед кем и стал ответственным, то лишь перед самозваным Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов (презрительно прозванным острословами «советом собачьих и рачьих депутатов»). Правда, какое-то время существовал Временный комитет Государственной Думы. Но кто с ним считался?

Как точно заметил процитированный выше нобелевский лауреат, идеи революции были плоски, а её руководители ничтожны.

Почему беспощадный? Озверевшая толпа принялась расправляться с городовыми, другими чинами полиции, а солдатня и матросня -- с офицерами. Их стали убивать просто так, за погоны и верность присяге. И никаких трибуналов, никаких эшафотов и гильотин. Так называемая «бескровная революция» стоила жизни тысячам людей!

Своей Бастилии, о которую восставшие почесали бы руки, в России не нашлось. Да и разрушался не символ насилия, как в 1789 году в Париже, а само государство. Насилие же становилось главенствующей идеологией.

Конечно, события произошли более чем революционные. Посудите сами:

 

1 марта в России ещё самодержавие, 2 марта уже конституционная монархия, а 3 марта, после абсолютно безграмотного с юридической точки зрения документа за подписью Михаила Романова, по существу -- республика. Три разных политических строя за два дня! Таких темпов история человечества доселе не знала.

 

И кто же эту революцию совершил? Пресловутый «передовой» класс? Так ведь он только в столице побастовал, и то в унисон с демаршем думцев. Прогрессивный блок? Но он всего лишь попросил у императора ответственного правительства. Получается, что главными революционерами стали братья Романовы: отрёкшийся Николай и поцарствовавший всего лишь сутки Михаил, решивший не мелочиться и одним росчерком пера ликвидировавший тысячелетнюю форму правления.

Конечно, господа историки не согласятся, что последним в династии был Михаил Александрович. Но откуда же тогда взялись выборы в Учредительное Собрание? Это он их назначил. Судьбоносное, можно сказать, решение принял, хотя прав на то и не имел. Если уж подходить с позиции легитимности, то цепочка получается такая: венчанный царь сомнительным для закона образом от своих обязанностей отрекается, к тому же передаёт верховную власть не первому в очереди на престол, а второму наследнику. Тот соглашается её принять с условием, а условие — сохранение монархии по новым основным законам государства, которые должно принять Учредительное собрание. При этом порядок проведения выборов в этот орган тоже определил Михаил: всеобщее, прямое, равное и тайное голосование. Иными словами, пресловутая «четырёххвостка» — неслыханное дело даже в странах с давними демократическими традициями.

 

И всей полнотой власти Временное правительство наделил тоже Михаил Второй. После его манифеста, трусливо названного им «актом», ни Дума, ни её Временный комитет, ни даже Государственный Совет никакой роли в России больше не играли.

 

Как справедливо заметит всё тот же Александр Солженицын, «не соединило братьев монархическое правосознание».

Да и о каком правосознании вообще могла идти речь! Его не проявил никто из участников этих событий. Но даже требования формальных руководителей революции были гораздо скромней полученных в ответ ц а р с т в е н н ы х подарков от августейших братьев. Те словно устроили заочное соревнование в щедрости. Гучков с Шульгиным просят Николая отречься в пользу сына, тот отрекается и за себя, и за цесаревича — в пользу состоящего в морганатическом браке брата, по существу, за всю династию, после чего хоть новый Земский собор созывай. При этом заповедует Михаилу то, что даже не снилось Прогрессивному блоку: «единение с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут и м и установлены» (а ведь те хотели подсунуть на подпись царю манифест, предусматривавший действия законодателей «в согласии с нами»). Михаил же идёт дальше, разъединяя себя с этими представителями и наделяя всей полнотой власти вовсе не их, а всего лишь исполнительный орган. Посмотрите, как даже в мелочах последний из Романовых старается быть демократичней самих демократов. Они ему предлагают подписать манифест, начинающийся со слов: «Мы, Божьей милостью Михаил II», он же переименовывает его просто в а к т и подписывает как частное лицо. В проекте временщиков значится: «повелеваем всем гражданам Державы Российской подчиниться Временному правительству» — в итоге повелеваем меняется на прошу: множественное число на единственное, императивное требование венценосца на смиренную просьбу благожелателя.

 

Принято считать, что Февральская революция происходила с 12 по 15 марта по новому стилю. Нет, главным днём стало всё же 16 (по юлианскому календарю — 3) марта. Давайте пристальней вглядимся в события этого дня.

 

Судьба России решалась на конспиративной квартире, где Михаил Александрович скрывался от происходивших событий и даже не пытался установить связь со старшим братом. Приблизительно в десять утра он заявил приехавшим М.В. Родзянко, Г.Е. Львову и другим членам нового правительства, что согласится принять власть, только если ему все скажут, что его отказ повлечёт гибель страны. Сказали это не все, фактически только двое: лидер Прогрессивного блока П.Н. Милюков и А.И. Гучков. Остальные, напротив, категорически высказались за отречение, пугая неизбежной эскалацией насилия. О колебаниях Михаила говорит тот факт, что он попросил уединиться с ним председателей Государственной Думы и правительства и, по воспоминаниям первого, спросил о гарантиях сохранения собственной жизни. Родзянко, полностью терроризированный к тому моменту советскими вождями, их, разумеется, дать отказался.

Началось составление манифеста. Над текстом трудились трое: В.В. Шульгин и два эксперта-юриста: В.Д. Набоков и Б.Э. Нольде, из мемуаров которого известны основные подробности. Вот что писал барон Нольде позднее в эмиграции:

«3 марта после завтрака я сидел в своём служебном кабинете на Дворцовой площади. Позвонил телефон, и я услышал как всегда ровный и неторопливый голос Набокова, сказавшего: “Бросьте всё, возьмите первый том Свода законов и сейчас же приходите на Миллионную, такой-то номер, в квартиру князя Путятина”. Через десять минут меня вводили в комнату с детским учебным столиком дочки хозяев, в которой оказались Набоков и В.В. Шульгин. Наскоро Шульгин рассказал свою поездку в Псков, подписание акта отречения от престола императора Николая и решительный отказ утром того же дня великого князя принять престол. Набоков добавил, что надо составить об этом манифест для великого князя и что набросок имеется, составленный Некрасовым. Набросок был чрезвычайно несовершенен и явным образом не годился. Мы тотчас же стали его писать заново. Первый составленный нами проект,— мы втроём взвешивали каждое слово,— так же как и некрасовский набросок, был изложен как манифест и начинался словами: “Мы, Божией милостью Михаил II, Император и Самодержец Всероссийский...” В проекте Некрасова было сказано только, что великий князь отказывается принять престол и передаёт решение о форме правления Учредительному собранию. Что будет происходить до того, как Учредительное собрание будет созвано, кто напишет закон о выборах и т. д.,— обо всём этом он не подумал. Набокову было совершенно ясно, что при таких условиях единственная имевшаяся налицо власть — Временное правительство — повиснет в воздухе. По общему соглашению мы внесли в наш проект слова о полноте власти Временного правительства. Набоков своим превосходным почерком, сидя за маленьким учебным столом, переписал проект и отнёс его в соседнюю комнату великому князю. Через некоторый промежуток времени великий князь пришёл к нам, чтобы сказать свои замечания и возражения. Он не хотел, чтобы акт говорил о нём как о вступившем на престол монархе, и просил, чтобы мы вставили фразу о том, что он призывает благословение Божие и просит — в нашем проекте было написано «повелеваем» — русских граждан повиноваться власти Временного правительства. Поправки были внесены, акт ещё раз переписан Набоковым и одобрен — кажется, с новыми маленькими поправками — великим князем. К этому времени подъехали князь Г.Е. Львов, Родзянко и Керенский. Великий князь сел за тот же маленький стол, подписал манифест, встал и обнял князя Львова, пожелав ему всякого счастья. Великий князь держал себя с безукоризненным тактом и благородством, и все были овеяны сознанием огромной важности происходившего. Керенский встал и сказал, обращаясь к великому князю: “Верьте, Ваше Императорское Высочество, что мы донесём драгоценный сосуд Вашей власти до Учредительного собрания, не расплескав из него ни одной капли”.

Акт 3 марта, в сущности говоря, был единственной конституцией периода существования Временного правительства. С ней можно было прожить до Учредительного собрания — конечно, реально осуществляя формулу “полноты власти”».

Обратите внимание на последний абзац. Для профессионального юриста, каковым барон Нольде являлся несомненно, законность Временного правительства как органа верховной власти определялась исключительно волеизъявлением Михаила Романова. Частное лицо, даже принадлежащее к правящей династии, наделять такими полномочиями не может. Признавая Акт 3 марта своеобразной конституцией, нельзя одновременно не признать наличие у лица, его подписавшего, прав носителя той самой передаваемой по нему верховной власти.

Фактически Михаил Второй продлил легитимность России как г о с у д а р с т в а ещё почти на десять месяцев.

Но был ли этот акт так безупречен с юридической точки зрения? Отнюдь. Из системы властных органов сразу выпадала её законодательная ветвь (двухпалатный парламент в лице Государственного Совета и Государственной Думы), судебная ветвь в лице Сената, лишилось опоры церковное управление: не могло же Временное правительство выполнять функцию «высшей власти» и в качестве главы Православной церкви. По существу полномочия всех ветвей передавались правительству (оно даже обер-прокуроров Святейшего Синода продолжало назначать). Но чем и как определись его сменяемость и замена отдельных членов? Об этом акт умалчивал.

Впрочем, Правительствующий Сенат, призванный быть высшим хранителем и толкователем законом, свою лепту в свершение революции тоже внёс, подтвердив легитимность актов обоих братьев и подкрепив такую позицию определением распубликовать их в «Собрании узаконений и распоряжений правительства», а также сообщить об этом указами всем подчинённым Сенату должностным лицам и правительственным местам. Произошло это 5 (18) марта на заседании 1-го департамента, когда министр юстиции Керенский (он же ex-officio и генерал-прокурор Сената) передал обер-прокурору П.Б. Врасскому оба документа. Определение 1-го департамента Сената подтверждало исключительный характер нового органа власти: «Временное правительство волею народа облечено диктаторской властью, самоограниченной его собственной Декларацией и сроком до Учредительного собрания». Облечение д и к т а т о р с к о й властью, самоограниченной лишь собственной декларацией — это уже вклад самих сенаторов, заметивших правовую лакуну и поспешивших её «залатать». Назвать это т о л к о в а н и е м закона сложно. Скорее, его существенное дополнение, на что ни малейших прав Сенат не имел.

Окончательное оформление всей этой юридической эклектики произошло 9 (22) марта, когда на заседании полного состава 1-го департамента Временное правительство принесло присягу. Считается, именно в тот день документация, изменившая политический строй России, вступила в законную силу.

Сейчас под влиянием столетней пропаганды легко утверждать, что судьба страны решалась не правоведами и даже не Романовыми, а народными массами. Для историков такая формула очень удобна: надо же подвести события под общий канон всех революции. Да и приведённые нами документы прямо (акт Михаила и определение Сената) или косвенно (манифест Николая) ссылались на «волю народа».

 

Однако в нашей стране и революции не такие, как у других. Если у них государственный корабль тонет только при воздействии извне, то наш топит собственная команда, начиная с капитана, направляющего его прямо на скалу, и кончая последним матросом, спешащим тут же открыть кингстоны.

 

И всё это в условиях войны, из которой никто выходить не собирался.

Да, были волнения и забастовки в столице. Да, Петроградский гарнизон повёл себя предательски. Но не для того ли существовало государство, чтобы охранять остальных от действий тех немногих? В России же к февралю семнадцатого наблюдалась, по меткому выражению Александра Солженицына, общая моральная расшатанность власти. Если одним словом -- полная её б е з о т в е т с т в е н н о с т ь. Вот и пошла цепная реакция на стихийные беспорядки, вызвавшая абсолютно нелогичные действия лиц, облечённых властными функциями. Противоречащие подчас их собственному мировоззрению. Если тот же председатель Государственной Думы М.В. Родзянко (казалось бы, стержневая фигура) 27 февраля предлагает Михаилу Романову чуть ли не диктаторские полномочия, то уже 3 марта он же отговаривает его принять власть на условиях манифеста Николая, т.е. фактически отвергает более широкие права возглавляемой им палаты. После чего сам словно растворяется вместе с Думой и её Временным комитетом. И это монархист, лидер партии октябристов!

Гораздо дальновидней оказался вождь его оппонентов кадетов П.Н. Милюков, уговаривавший 3 марта Михаила Александровича взойти на престол, мотивируя это тем, что «для укрепления нового порядка нужна сильная власть -- и что она может быть такой только тогда, когда опирается на символ власти, привычный для масс. Таким символом служит монархия. Одно Временное правительство, без опоры на этот символ, просто не доживёт до открытия Учредительного собрания. Оно окажется утлой ладьёй, которая потонет в океане народных волнений. Стране грозит при этом потеря всякого сознания государственности и полная анархия».

Как в воду глядел!

Но о том позже.