В строю стоят советские танкисты…

Дмитрий Стахов

Май 13, 2017



Афганская война не стала тем же для Новой России, чем стала Вьетнамская для США. Она не стала и темой отечественной культуры, литературы, кинематографа. Были, конечно, неплохие романы и рассказы, но среди писателей, прошедших Афганскую войну, можно отметить всего лишь несколько имен. Например, Олега Ермакова. Другие, кто в Афгане не был, тоже написали хорошие книги, например Андрей Волос или Алексей Иванов, но того резонанса, который должны были они дать, не получилось. Поэзия, в сущности, свелась к балладам, которые временами поют возле станций метро уже седые люди в камуфляже. Причем, теперь непонятно – то ли они прошли войну в Афганистане, то ли в Чечне, то ли просто выбрали себе такой образ для более верного заработка. С фильмами ситуация ещё более печальная. Получилось, что тему этой войны как бы закрыл слабый, если не сказать жестче, фильм «9-а рота». Хорошие фильмы, такие как «Пешаварский вальс» и «Афганский излом», прошли почти незамеченными. Был, правда, «Мусульманин», – но не появилось ничего, хоть отдаленно приближающегося к «Апокалипсису сегодня», «Взводу», «Охотнику на оленей», «Цельнометаллической оболочке», «Эйр Америке» и «Форрест Гампу». Не потому вовсе, что разные финансовые и технические возможности. И уж тем более не потому, что снимавшие о Вьетнамской войне настолько талантливее тех, кто снимал о войне Афганской. Никто, ни писатели, ни кинематографисты, не смогли выстроить какую-то перспективу осознания того, что происходило, почему оно случилось, с кем, как. Главное – не задавались вопросом, что будет потом. Как эта война отзовется.
Возможно потому, что потребность задавать главные вопросы и искать на них ответы как-то перестала быть ведущей. Куда-то подевались люди, способные такие вопросы задавать. Те, кто когда-то хотя бы следили за тем, как вопросы задаются и как на них ищутся ответы, погрязли – как сказал бы философ – «в конечном». Возможно, именно какое-то трагическое, быть может – необратимое, изменение среды и привело к тому, что ни сами вопросы, ни ответы на них никого не интересуют. Более того. Часто приходится наблюдать, как самые сильные, быть может – противоречивые, но затрагивающие так сказать, базовые основы книги и фильмы в России вызывают отторжение. В качестве примера лучше всего подходит роман Джонатана Литтелла «Благоволительницы», к Афганской войне отношения не имеющий. Отторжение со стороны, в первую очередь, тех, кто вроде бы должен о них говорить и спорить. Эта какая-то форма защиты, общая просьба оставить в покое, не бередить.
Неудивительно, что лозунг, подобный американскому «Больше никаких Вьетнамов!», в России не появился. Говорили о помощи ветеранам, о реабилитации искалеченных. Ветераны получили прибавку к пенсии. Право не стоять в очереди. А параллельно с Афганом шли боевые действие в самых разных частях света. Да, в Никарагуа, Йемене, Мозамбике, и так далее и тому подобное, не было регулярных частей, солдат-призывников туда не посылали. Советники. Офицеры. Но страна беспрерывно воевала. Кончилась Афганская война – начались волнения на Кавказе, в Таджикистане, в Приднестровье, развалился Союз – и там, где были волнения, начались настоящие войны. Первая Чеченская, Вторая. Были бы они, если бы имелся лозунг «Больше никаких Афганов!»? Это очень наивный вопрос. При советской власти он был невозможен. Мне кажется, что для его появления должны были иметься два условия: гражданское общество и свободные личности. Ни того, ни другого нет и по сию пору…
...Очень-очень давно мне попался двухтомник Бабура. Две книжечки в мягкой обложке; в одной – жизнеописание основателя империи Великих Моголов, написанное им самим, в другой – лирика потомка Тамерлана. На хорошей бумаге, с красочными обложками. Издательство ЦК Компартии Узбекистана. Большинство подробностей «Бабур-наме» стерлись из памяти, но запомнился один стилистический прием. Покоритель Афганистана Бабур, завершая описания многочисленных стычек и сражений, сначала рассказывал о расправе над побежденными, а потом давал подробный и развернутый отчет о плодах афганской земли. Сначала: «…афганцы, когда не могут сражаться, приходят к своим врагам, держа в зубах траву, они как будто говорят: ‘Я – твой бык’. Этот обычай мы узнали там: бессильные сопротивляться, афганцы пришли с травой в зубах. Тем, кого привели живыми, я тоже приказал отрубить головы; на стоянке из их черепов построили минарет». Потом: «…Источники там чистые, вода хорошая и вкусная. Из плодов бывает много винограда, гранатов, урюка, яблок, айвы, груш, персиков, слив, ягоды, миндаля, орехов. Я приказал привезти туда и посадить вишневые саженцы; выросла хорошая вишня, деревья и теперь еще разрастаются. Апельсины, померанцы и сахарный тростник привозят из Ламгана; я приказал доставить сахарный тростник и посеять. Кедровые орехи привозят из Ниджрау. С гор, окружающих Кабул, идет много меду, и там есть пасеки. Кабульский ревень хорош, айва и сливы там тоже прекрасные, огурцы – отличные». Таким образом, для меня Афганистан изначально был страной чистой воды, хороших груш (персиков или айвы) и отличных огурцов. Минареты из черепов из памяти как-то вытеснились.
Через несколько лет после такого первого знакомства, я ухаживал за одной девушкой, чей отчим был сильно обрусевшим отпрыском старинного узбекского рода. Он как-то, в порыве откровенности, рассказал, что помимо просветителей и священнослужителей, в его роду были и знаменитые контрабандисты. Они веками ходили тайными тропами в Афганистан за алмазами. Оказывается, афганские алмазные копи славились ещё во времена Александра Македонского. Туда – ружья, порох, свинец, обратно – алмазы. Причем такая контрабанда процветала чуть ли не до конца 30-х годов ХХ века. Так к воде и грушам прибавились драгоценные камни.
А ещё через какое-то время я попал в танковые войска. Часть была «показная», бесконечные учения, стрельбы, в том числе боевыми снарядами. Тяжелое испытание для заряжающего. Механиком-водителем танка был прапорщик (в «показной» части было немало механиков-инструкторов в таком звании) Черников. Хороший парень. Когда он дежурил по роте, то сидел на табуретке в каптерке и, аккомпанируя себе на баяне, пел танкистские песни: «ПТУРСы (противотанковый реактивный управляемый снаряд) рявкнули в унисон // и вот горят мои сорок тонн // механик милый дави газ // тра-та-той накрылась система ПАЗ (система противоатомной защиты, вещь при ведении даже современных боевых действий бесполезная, взятая Черниковым в песню для рифмы)...» Потом я демобилизовался, Черников подписался ещё на пять лет – ему была обещана квартира, жена ждала второго ребенка.
И вот через много-много лет после службы заряжающим, я отправился в Комиссию по розыску без вести пропавших при МО России, располагавшуюся в начале 90-х годов прошлого века в Камергерском переулке. Тогда, работая в журнале «Огонёк», я предложил руководству сделать спецномер, посвященный пятнадцатилетию начала Афганской войны и пятилетию её завершения. В Комиссию же я отправился по той причине, что через пять лет после окончания войны в Афганистане находилось более четырех сот пропавших без вести советских солдат. Многих, скорее всего. не было в живых. Многие приняли ислам, поменяли имена и фамилии, многие сумели перебраться в другие страны. Одной из идей по оформлению номера было дать фотографии всех пропавших без вести. Как бы напомнить о них. В Комиссии фотографии оказались далеко не все. В номере пришлось дать пустые квадраты. Многие фотографии пропали из дел ещё в военкоматах. То ли по причине советского раздолбайства, то ли из-за того, что отношение к пропавшим без вести было схожим с отношением к изменникам родины, и какие-то мелкие чиновники старались изъять фотографии, которые могли как бы намекать на то, что призвали они для выполнения интернационального долга неблагонадежных. Это могло быть расценено как упущение. Могло повредить карьере.
Тут надо объяснить – откуда взялась идея сделать такой номер? Я не служил в «ограниченном контингенте». Никто из моих родственников и близких друзей там тоже не служил. Бабур, алмазные контрабандисты были не в счет. Имелся сосед по лестничной клетке, инженер-энергетик, помогавший братскому афганскому народу налаживать энергоснабжение. Сосед с трудом унесший ноги из Афганистана после того, как моджахеды совершили налёт на общежитие советских специалистов, и жаловавшийся под рюмку чая на то, что прерванная командировка не дала заработать тех денег, на которые он рассчитывал.
Так что же? Однозначного ответа нет. Сейчас мне иногда кажется, что тогда мною двигало слабо осознаваемое чувство обиды. Не за самого себя. Скажем, за парня, который принес в «Огонёк» стихи и чью лицо было обезображено огнем: моджахеды подорвали колонну бензовозов – в сплошном огне ему пришлось просидеть, отстреливаясь, до прихода подкрепления. Обиды за одноклассника, жившего в однокомнатной квартире с матерью, удивительно похожей на Софи Лорен, – бухгалтером авиационного завода, женщиной крайне жесткой, искавшей мужа, отправлявшего сына спать на кухню на раскладушке, пока она с гостем пила коньячок и закусывала зефиром в шоколаде, ушедшего в Афган добровольцем в последнего курса института, вернувшегося контуженным, с почти выпавшими, прежде светло-русыми, волосами, ставшего вором-домушником и сгинувшим на какой-то зоне в конце 90-х. Или за семью деревенского парня, сидевшую возле могилы на маленьком сельском кладбище, пригласившую помянуть лежащего в могиле афганца, – а после третьей отец погибшего сержанта, выковыривая из морщин мутную слезу, посетовал на то, что указать на плите то, что единственный сын погиб в бою, ему запретили. Понятное дело, ни вор-домушник, ни старый тракторист, ни поэт-ветеран не особо нуждались в моем сопереживании. Но они составляли ещё одну категорию людей, о которую родная страна в который раз вытерла ноги, и мне, как принадлежащему к подобной, но совершенно по содержанию другой категории, человеку, было важен сам жест. Да, видимо так, жест, как ни высокопарно это звучит. Хорошо, снизим градус – жест демонстративный, показной…
...Итак, я оказался в комиссии по розыску. Это было ещё в конце лета, месяца за два с половиной до сдачи номера. Архивом Комиссии заведовал милейший отставник, кажется - подполковник, Леонид Михайлович. Он предоставил все фотографии, разрешил их под честное слово отвезти в редакцию перефотографировать. Перед тем, как сложить фотографии в конверт, я их просмотрел. И увидел Черникова. Черников был в полевой форме, в фуражке, на погонах было три звезды. Старший прапорщик. Черников вырос в звании. Опытный Леонид Михайлович сразу всё понял. Мне даже не надо было говорить, что мы с Черниковым вместе служили. Заведующий архивом почувствовал мое состояние по тому, что знающие люди называют паралингвистическими средствами общения. Леонид Михайлович пододвинул графин, предложил водички, сверился со своими заметками. Получалось, что танк Черникова, замыкающий колону, был подбит первым; когда подошли основные силы, никого из членов экипажа обнаружить не удалось.
Однако Черников оказался не единственным сослуживцем, пропавшим в Афганистане. У Леонида Михайловича был ещё один конверт, который он отдавать не хотел, да и показал его содержимое с неохотой. В нем были фотографии тех, кто, по данным, имевшимся в Комиссии, попав к моджахедам, согласился с ними сотрудничать. Этими Комиссия не занималась, этих разыскивали по обвинению в измене родине. Компетентные органы. Среди полутора десятка «изменников» я вновь обнаружил знакомого. Это был Виноградов, калужский парень, с которым мы полгода спали на соседних койках. Тоже механик-водитель. Тут Леонид Михайлович водички не предлагал, он постучал карандашом по фотографии хмурого Виноградова – танкистский комбез, гимнастерка без подворотничка, - и сказал: «Этот был у Хекматияра, восстанавливал ему наши танки, теперь, по некоторым данным, ошивается в Париже». Виноградов действительно хотел побывать в Париже. Он, подавший рапорт на сверхсрочную, заезжал ко мне, уже год как демобилизовавшемуся, спал на раскладушке, говорил, что, увидев Париж, можно и умереть. Он был сирота, только тетка, дочь высланных из Ленинграда бывших, учительница в сельской школе…
...К середине осени 1994 года почти все материалы номера были готовы. Огромную помощь оказали фотографы. Андрей Соломонов предоставил уникальные фотографии белуджей, предпочитавших британские винтовки Ли-Энфилд и попадавших из этой винтовки в положенную на камень монету в пять афгани за пятьсот метров. На снимках этих очень смуглых людей в чалмах автоматы Калашникова были только у молодежи. Настоящие белуджи считали, что автоматическое оружие – для ещё неокрепших духом. Михаил Евстафьев, опытнейший фронтовой фотограф, побывавший на переговорах с моджахедами о передаче пленных, заснял двух полевых командиров, безмятежно нюхавших розы на фоне далеких гор. Владимир Павленко, тогда ещё не прославившейся уникальными снимками Чеченской войны, принес удивительные снимки войны Афганской.
Когда же я возвращал фотографии, Леонид Михайлович отдал копию фотографии Виноградова. Кроме того, он, оглянувшись – плотно ли закрыта дверь кабинета? – посоветовал при случае связаться с проживавшей в Париже Ольгой Свинцовой, активисткой НТС, неоднократно ездившей в Афганистан для освобождения попавших в плен советских солдат…
...Надежд на то, чтобы поездку в Париж профинансировал журнал, не было. Более того, когда я назвал фамилию Свинцовой, мне намекнули, что лучше бы её ни в каком виде не привлекать к работе над спецномером: несмотря на то, что Свинцова в общей сложности помогла перебраться на Запад больше десяти пленным, её саму и помогавшую ей организацию Freedom House упоминать не стоит. И тут подвернулась совершенно сторонняя, так сказать – личная – возможность оказаться в Париже. Опуская подробности, могу сказать, что всё-таки встретился со Свинцовой, взял у неё материал о сотрудничестве КГБ с Красным крестом, о том, как вывезенные Красным крестом из Афгана пленные попадали под пресс агентов КГБ, которые убеждали их, что «Родина ждет!», а поверивших и вернувшихся на самом деле ждала высшая мера...
Кто-то посоветовал обратиться в Посольство РФ к одному из сотрудников – скорее всего, офицеру КГБ, - который будто бы располагал списком тех, кто на данный момент находился в Париже. Эта встреча ничего не дала: сотрудник был насторожен, долго рассматривал мое редакционное удостоверение, попросил предъявить письмо из редакции, которого у меня не было, а список показал издалека, сказав при этом, что большинство «дезертиров» поменяли имена и фамилии, многие выдают себя за бывших афганцев, чтобы получить статус беженца, что ни о каком Виноградове, бывшем танкисте и хекматияровском механике, он ничего не слышал и, вообще, лучше мне заняться теми, кто честно выполнял свой интернациональный долг. Я пытался объяснить, что настоящими воинами-интернационалистами мы занимаемся и так, что в номере много материалов, но отсутствует главная история. Сотрудник, выразив сомнение в том, что бывшие пленные – подходящая тема для главной истории, спрятал список в кармане серого пиджака и попрощался. Я вышел из посольства. Был прекрасный солнечный день. Я перешел через улицу, оказался в Булонском лесу. Шел по аллее. Под ногами хрустел песок. И услышал, что меня догоняют. Двое, высокие мужчина и женщина, оба в джинсах, кроссовках, спортивных куртках. Они сидели в соседних, низких и неудобных креслах в холле посольства, рядом со мной и посольским сотрудником, кого-то вроде бы ждали и явно прислушивались к нашему разговору. Мне показалось, что они вот сейчас, нагнав, дадут по голове, затащат в кусты и добьют. Они нагнали, и мужчина сообщил, что обладает нужной мне информацией. Так я получил адрес маленького кафе, где собирались всякие, как, подмигнув, сказал мужчина, «предатели» – бывшие советские военнослужащие, лица без гражданства, беженцы и прочие сомнительные личности. Этот человек – он не вдавался в подробности своей биографии, – тоже бывал в этом кафе и думал, что разыскиваемый мною Виноградов мог быть одним из посетителей…
...В месте сбора «предателей» за столиками сидели старик в клетчатой темно-красной кепке, не совсем трезвая, плачущая девушка, сморкавшаяся в салфетки и бросавшая их под ноги тем, кто стоял у стойки. А это была разношерстная публика: парочка высоченных черных парней, араб в платке, тип со славянской физиономией, который не понял ни слова, когда я к нему обратился по-русски, ещё кто-то. Кого и где все они предали было неизвестно, но нужного мне «предателя» не наблюдалось. Я заказал выпивку на всех. Показал фото Виноградова. Потом заказал ещё раз – и стал своим. Бармен перегнулся через стойку, сказал на английском, что если я «лукинг фор Николя, то он куда-то миссинг, уже несколько дэйз, что должна подойти Лэлли, хиз френд, энд ши ноуз где Николя, ноуз мэй би, мэй би», – и тут действительно появилась Лэлли.
Не знаю, действительно ли Виноградов планировал умереть в Париже, но ради «хиз френд» это сделать стоило: Лэлли была черной длинноногой богиней с копной отдававших в синеву волос, тончайшей талией, высокой грудью, сиреневыми глазами и ослепительной улыбкой. Один из черных оказался её братом, со всеми она поцеловалась по французскому обычаю – чмок-чмок, распространяя запах сандала, – старика она поцеловала в лысину, предварительно сняв с его головы кепку. Она была сама непосредственность, сказала, что не видела Виноградова больше недели, что последнее время он был в депрессии, говорил, что скучает по родине, что на родине идут перемены, что он нужен там, но не знает – как уехать? как его примут? – что обязательно возьмет Лэлли с собой, ей там понравится, там очень хорошие люди. Я спросил, как они познакомились, – и Лэлли ответила, что Виноградов мыл стаканы в кафе, а Лэлли там пела Шуберта. Шуберта? Не только Шуберта, ответила Лэлли и сообщила, что вообще-то окончила Мюнхенскую высшую школу музыки и театра, поинтересовалась – в России действительно очень хорошие люди? «Мэй би, мэй би», – ответил я, и мы с Лэлли и её братом съездили туда, где обретался Виноградов. В маленькой квартире было пусто. Ни вещей, ни записочки. Старушка-соседка сказала, что мсье вчера уехал на машине с двумя друзьями…
...Номер вышел, как и положено, к дате, в декабре, последний номер 1994 года. К этому времени череда бесконечных войн, которые вела моя родина, привела к войне Чеченской. Номер получился – скажу без лишней скромности – очень сильным, но как обычно – отметили и забыли. Ни фото Виноградова, ни небольшой текст про него самого и про то, как я его разыскивал в Париже, в номер не пошли. Как и небольшой текст Свинцовой про сомнительную роль Красного креста. Появились другие инфоповоды, актуальные, животрепещущие. Штурмовали Грозный. На его улицах гибли гражданские. Горели танки. В феврале 1995 года я увидел репортаж об обмене пленными. Сепаратисты отдавали их федералам по списку. Список был явно составлен в алфавитном порядке. Вызванный подходил, человек со списком ставил галочку на одном листе, потом на другом. Потом вызванный садился в автобус. Третьим с начала списка был Виноградов.
Я не поверил своим глазам. Но это был он. У него были неумело перебинтованы кисти рук, лицо было сильно опухшим, он хромал. Через несколько дней он позвонил из госпиталя. Сказал, что из Парижа его вывезли, обещав полное прощение, он даже подписывал какие-то «гарантийные» бумаги, но по прилете поставили перед выбором – или трибунал, или за танковые рычаги; родина, конечно, ждала, но ей в первую очередь были нужны опытные механики-водители, прошедшие боевые действия. Все остальные – потом. По остаточному признаку. Виноградов сказал, что хочет навестить тётку, а потом каким-то образом вернуться к Лэлли. Спросил – смогу ли я помочь с загранпаспортом? У меня никаких особенных связей не было, и нет до сих пор, но я сказал, чтобы он приезжал, что-нибудь придумаем. Больше он не позвонил, адрес его тётки был мне неизвестен, Леонид Михайлович из Комиссии по розыску помочь не смог...
Больше никаких афганов? В беспрерывно воюющей стране такие лозунги звучат как издевательство.

__________________________

Дмитрий Стахов – писатель, публицист