Сицилисты и скубенты

Дмитрий Стахов

Июнь 30, 2018



Прошло более ста лет, но врагами российских властей числятся всё те же. Список неизменен с конца XIX-го – начала ХХ веков. Вспомним, как разбитной солдат «орловец Овечкин» из «Поединка» Куприна, в ответ на приказ назвать «унутренних» врагов, радостно перечислял: «бунтовщики, стюденты, конокрады, жиды и поляки». У Андрея Белого казаки на улицах Москвы ловили «сицилистов» и, конечно же, «жидов и скубентов». Вот только поляки временно из списка выпали. Да и конокрады в 1905 году на городских улицах были не столь актуальны...

Зато как была когда-то актуальной, так и поныне осталась ставка властей на «народный гнев». Точнее – на «черную сотню». Что не исключает проявления подлинного народного гнева – подлинность которого тем выше, чем далее он от властного управления. Прежде, в мягком варианте, в 60-70-х годах прошлого века, преимущественно по принуждению, как в песне Галича, ограничивались выступлением на митинге против израильской военщины: «как мать и как женщина». В жестком – теперь, в кубанках, тельняшках и камуфляже, за бабло и по внутреннему (этого исключать нельзя) строю – нынешняя черная сотня охаживает нагайками всё тех же скубентов. Разве что сицилистов заместили либерасты. Продавшиеся пиндосам.

То есть – и враги, и опора режима всё-таки неизменны. Формальная логика вроде бы требует сделать вывод: следовательно, не поменялся и сам режим. Возможно, это и так – назови самодержавие хоть цифровым, от этого оно самодержавием быть не перестанет.

Вот только в далекие годы начала ХХ века тогдашняя «черная сотня» была парламентской партией. Это не мешало иеромонаху Илиодору, одному из её лидеров, призывать бросить бомбу в левую часть Государственной Думы, а боевики «черной сотни» осуществляли реальные акты устрашения левых. Они не останавливались и перед убийствами, в том числе – думских депутатов, например Иоллоса, покушение на которого было организовано членом «Союза русского народа» Казанцевым. Любопытно, что Казанцев нашел для убийства рабочего, которому сказал, будто Иоллос «предает революционеров». Убийца только из газет узнал – кого он убил, и отомстил Казанцеву.

Впрочем, и тогдашние левые не были белыми и пушистыми. Могли и ответить, могли и сами ударить, на опережение. Считается, что сопротивление черносотенским боевикам более всего оказывалось боевиками эсдековскими, которых подбивал на действия сам тов. Ленин. На самом деле с черносотенцами не на жизнь, а на смерть схлестнулись боевики эсеров-максималистов. Они, городские партизаны, прикрывавшие высокой идеологией зачастую самую обыкновенную уголовщину, были наиболее подготовленной силой. Одним из максималистских боевиков был и мой дед, рабочий петербургской напилочной фабрики Прейса. В этом году исполнилось сто тридцать лет со дня его рождения и восемьдесят со дня, когда его расстреляли на Бутовском полигоне. По обвинению в подготовке убийства Сталина, Молотова и Ворошилова. Временами мне кажется – скорее всего, я ошибаюсь, – что если бы он действительно хотел грохнуть кого-то из этой троицы, то выполнил бы задуманное. Но он, конечно же, ничего такого и в мыслях не держал. Как и расстрелянные вместе с ним работники артели «Цветмет», где в основном работали бывшие политкаторжане. Дед был в артели браковщиком. Тяжелая, грязная работа, небольшие заработки…

...Статус политкаторжанина он приобрел из-за того, что в октябре 1911 года его посадили навечно в Шлиссельбург. Формально – за то, что вместе с другими максималистами ограбил артельщика стеклянного завода Франка на 1121 рубль и избавился от одного из тех, кто знал об этой экспроприации и планах на другие. В обвинении главным было не само ограбление, а то, что был приведен в исполнение приговор провокатору, боевику-черносотенцу, внедренному в группу максималистов агенту полковника охранного отделения Статковского. Однако на суде тему провокатора не поднимали. Об этом молчали и подсудимые, и обвинители, и сам Статковский, вызванный в качестве свидетеля. Говорили, что убитый был одним из максималистов, и убит был из-за того, что его подельники не желали отдавать ему его долю. Не исключено, что молчание о провокаторе было частью сделки, – подсудимые не говорят о том, что власти используют черносотенцев, и тогда им сохраняют жизнь. Ведь и дед, и другие подсудимые должны были пойти на виселицу. Дед уж точно – помимо несколько экспроприаций, он разыскивался и по делу о налете на карету казначейства в Фонарном переулке, пять лет назад.

Хотя была ли сделка или её не было – неизвестно. Тем не менее некоторые уже сидевшие в Шлиссельбурге максималисты, в первую очередь Лихтенштадт, сам подававший прошение о помиловании (Лихтенштадта приговорили к повешению за изготовление бомб, которыми была взорвана дача Столыпина на Аптекарском острове), подвергли деда остракизму, повлияли на коменданта крепости Зимберга и добились того, что с деда был снят статус политического, освобождавший от работ. Протестуя, дед оказался в одиночке, в ножных и ручных кандалах, с одной прогулкой в неделю. Администрация на уступки не шла, в общей сложности в таких условиях он провел почти все шесть лет.

Захваченного в плен Лихтенштадта расстреляли белые во время наступления на Петроград. К тому времени Лихтенштадт был уже большевиком. Многие максималисты погибли, как раньше было принято говорить, «на фронтах Гражданской войны». Руководитель группы максималистов, с которым дед был на этих «фронтах», Николай Иванович, умер от тифа. Повезло. Его бы точно осудили на эсеровских процессах начала 20-х. Дед приезжал в Москву из Киева делать доклад о покойном Николае Ивановиче в клубе максималистов, был арестован на вокзале, но потом отпущен. Ему вернули изъятые при аресте кило пшена и сахара. Даже сто польских злотых вернули.

Практически никто не пережил Большой террор, за исключением знаменитых максималисток Ирины Каховской и княжны Ксении Мышецкой. Мышецкая, когда её в 30-х избивали следователи на Лубянке, нашла силы спросить – не стыдно ли им бить женщину? Один из следователей, по фамилии Багон, ответил на вопрос вопросом: «Где тут женщина, старая блядь?» В годы Большого Террора был расстрелян, на том же Бутовском полигоне, в один год с дедом, и Статковский, уже глубокий старик, после революции оказывавший, как сказали бы сейчас, консалтинговые услуги ЧК, а именно – Дзержинскому и Петерсу. Да и Петерса тоже расстреляли в том же году. У Статковского была феноменальная память, он помнил содержание сотен дел, сожженных после Февральской революции, и его помощь чекистам в организации провокаций была огромна. Это его не спасло...

...Комиссары в пыльных шлемах оказались способными учениками. Да и сами уже умели многое. Например, брать и расстреливать заложников. Этому их Статковский уж точно не учил. Главное – они были начисто лишены нравственных колебаний. И до глубины души – если таковая у них имелась – удивлялись, когда с такими колебаниями им доводилось встречаться как у противников, так и у тех, кто вроде бы должен был быть с ними заодно. Так, в Киеве в сентябре 1919-го один оставленный в подполье большевиков пришел к Каховской, Мышецкой и деду и стал требовать у максималистов – дед был в дополнение ко всему «бомбовым мастером», – динамит. Большевики предполагали взорвать Киевский оперный театр в тот момент, когда там должен был появиться Деникин. Ему ответили: «Мы революционеры, а не мясники!» – и он ушел, потрясенный. Что не помешало позже максималистам колесить по Украине вслед за отступающей Белой армией с целью осуществить акт индивидуального террора в отношении Главнокомандующего. Реализации помешала эпидемия тифа. Вся группа выпала из игры – вроде бы в Ростове, – но максималисты всё-таки руководствовались некоторыми принципами, из которых самым любопытным был «средства оправдывают цель». Что их никак не оправдывает. Или – оправдывает? Или они не нуждаются в оправдании? Или, если и нуждаются, то не в нашем? Не из «сейчас»?..

...Вряд ли «казаки» на Пушкинской площади от 5-го мая суть те же черносотенцы более чем столетней давности. Даже при том, что и те, и другие действовали против «скубентов», слишком разные у них предыстории, бэкграунды, если угодно. Прежние были в массе своей из «охотнорядцев», не выезжали на гастроли в другие города и веси. Нынешние – по преимуществу бывшие сотрудники органов внутренних дел или военнослужащие, надевшие кубанки совершенно не по праву, и «либерастов» стегали, находясь в командировках, за госсчет. В последнем, однако, черносотенцы и «казаки» близки: не секрет, что царское правительство финансировало «черную сотню». Сближает их и искреннее удивление, с которым и те, и другие воспринимают и воспринимали и прямой отпор, и даже его возможность. Тут они напоминают персонажей известного анекдота: два скинхеда видят идущего еврея, собираются его задрать, один говорит другому – «А вдруг он нам наваляет?» – и другой восклицает – «Нам-то за что?» Так, на одном из видео с Пушкинской площади видно, как один из «казаков» (он был, однако, не в камуфляже, без кубанки, но действовал заодно) нарвался на крепкого парня, встретившего сначала ударом в корпус, а потом добавившего ловкую двойку в голову. Поразителен испуг как на лице получившего удары, так и его соратников. Вооруженный нагайкой здоровяк пытается стегануть давшего отпор, но делает это как бы издалека, сохраняя возможность отступления.

И конечно же после майской «казачьей» расправы правильные журналисты-блогеры-колумнисты, стремящиеся к «правде» и пекущиеся о ней, заговорили о нарушении исключительного права государства на насилие. «Казаки», будь они подлинными или ряженными, этого права якобы не имеют. Будучи несогласным с исключительностью права государства на насилие, рискну предположить – имеют. Только должны быть готовы к тому, что сами получат отпор. И отпор этот – предположу – в недалеком будущем может быть намного жестче, чем «двойка» по физиономии.

Ответить на насилие «казаков» насилием же является просто-таки долгом настоящего гражданина. Ведь пользуясь «общественной свободой» «казаки» злоупотребляют ею и в этой связи как никогда актуальными становятся слова Николая I, якобы сказавшего в присутствии де Кюстина: «Мы (т.е. – Его Императорское Величество) существуем для упорядочения общественной свободы и предотвращения злоупотреблений оной». По логике Николая «казакам» должно было бы в первую очередь ответить государство, но российское «не сдает» социально близких…

Не уверен, что сам способен применить ответное насилие. Скорее всего – если уж попаду в такую ситуацию, – попытаюсь спастись бегством. Кто-то скажет – трусливо. Но меня мучает вопрос – как поступил бы в этом случае дед? И почему-то кажется – у него не было бы сомнений. Не потому, что из пяти выстрелов он пять клал в «яблочко». Он был уверен в своей правоте, в идее, за которую готов был отдать жизнь. Да, временами (кто-то скажет – сплошь и рядом) преступая как уголовное право, так и этические законы. Но нельзя не признать: за прошедшую сотню лет исчезло, испарилось главное – ощущение своей правоты и готовность ради неё на многое. На очень многое.