Роковые двенадцать месяцев

Александр Горянин

Декабрь 27, 2018



Отрезок времени между 2(15) марта 1917 года и 18 февраля (3 марта) 1918 года, между отречением Николая II и подписанием Брестского мира, по своим последствиям стал самым страшными в российской истории. Эти двенадцать месяцев и сами по себе были наполнены большими и малыми трагедиями, но лавина, которую они обрушили, оптически уменьшила их масштаб или даже вовсе скрыла причинно-следственные связи. Однако стоит погрузиться в российские события той роковой поры, становится ясно: многие из них по закону домино развиваются до наших дней и в России, и во внешнем мире. Не исключено, что мы подсознательно стремимся преуменьшить их пугающий размах и влияние. Нас тревожит мысль, что несколько одержимых и узко мыслящих людей и несколько почти пустяковых происшествий могли сокрушить великую страну.

Историки любят искать предпосылки, сделавшие неизбежными те или иные судьбоносные повороты в жизни стран и народов. Русская революция 1917 года — трудный случай в этом смысле. Авторитетный коллектив учёных (А.Н.Боханов, М.М.Горинов, В.П.Дмитриенко. История России. Т. 3. XX век. – М., 1996) признаёт: «Попытки целого направления отечественной историографии (с 20-х и вплоть до 80-х гг. включительно) определить ‘предпосылки’ революции можно считать безуспешными. Зависимость между выделяемыми объективными и субъективными ‘предпосылками’, с одной стороны, и масштабом, глубиной, результатами революции – с другой, выявить так и не удалось. Сама концепция ‘предпосылок’ навязывала вывод о закономерности революции», каковой закономерности не было. По сути, это признание того, что революция 1917 года – во всяком случае, её начало, февральский переворот, – явление ничуть не предопределённое, следствие совпадения нескольких злых воль и недоразумений. Но произойдя, этот переворот стал неотменимой причиной (т.е., предпосылкой уже в истинном смысле слова) гражданской войны и гибели исторической России.

Видимость «революционных предпосылок» усматривалась в начале ХХ века в большинстве промышленных стран. Но вероятности самых разных поворотов судьбы сосуществуют и уживаются всегда и везде, ветвистость вариантов бесконечна. Прошлое усеяно развилками. Хорошо сказано у Набокова: «К счастью, закона никакого нет, – зубная боль проигрывает битву, дождливый денек отменяет намеченный мятеж, – все зыбко, все от случая, и напрасно старался тот брюзгливый буржуа в клетчатых штанах времен Виктории, написавший темный труд ‘Капитал’ – плод бессонницы и мигрени» («Соглядатай»).

Ещё в январе 1917-го царь колебался, не последовать ли советам, содержавшимся в записке члена Государственного Совета А.А.Римского-Корсакова. Её автор, разгадавший, что либеральный «Прогрессивный блок» готовит переворот, буквально требовал ввести военное (или даже осадное) положение в столицах, объявить рабочих оборонных заводов «призванными по законам военного времени», закрыть распоясавшиеся газеты и так далее. Поступи царь именно так, не было бы никакой революции, а остроглазые современники, свои и зарубежные, ясно показали бы в своих дневниках и мемуарах, что рассуждения наивных людей о близкой революции были просто смехотворны. Помня, насколько тяжелее ситуация была в 1915 году, да и в начале 1916-го тоже, царь скорее всего счёл меры, предложенные Римским-Корсаковым, излишними и способными только зря озлобить народ.

Были забастовки, были трудности военного времени (далеко не столь суровые, как в других странах-участницах войны), были транспортные проблемы, были ошибки власти – тактические, но вовсе не роковые. Те, кто заметили бы вожделенную ситуацию раньше всех, профессиональные революционеры, ничего такого не видели. Надёжно и постоянно информируемый из России Ленин, выступая в цюрихском Народном доме 9 (22) января 1917 года, всего за полтора месяца до начала беспорядков в Петрограде, подбадривал революционную аудиторию обещанием, что «народные восстания» в Европе (и, видимо, в России) произойдут «в ближайшие годы», добавив со вздохом: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». Однако молодежь, заключил он, «будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции». Когда-нибудь.

Где действительно в это время имели место признаки «революционной ситуации», так это в других странах Антанты, особенно во Франции, где дисциплина в войсках поддерживалась щедрыми расстрелами (об этом чуть ниже). Россия отличалась от этих стран тем, что к катастрофе её вели не столько общественно-политические или экономические трудности, сколько тайные силы в верхах, вели безмозгло и напролом. «Выросшие в политической культуре черно-белого контраста» (А.И.Уткин), они отвергали идею поисков согласия. Врагам императора была чужда мысль, что переворот, да ещё во время войны, самоубийствен в первую очередь для них самих.

До роковой даты

Забудем всё, что мы знаем о 1917 годе, погрузимся в реалии конца 1916-го и попробуем сделать прогноз на их основе. Картина выглядит однозначной. Отступления прекратились, немцы не продвинулись дальше стратегически невыигрышных для них позиций на линии Пинск – Барановичи, а почти 1500 км русско-австрийского фронта от города Броды (в австрийской части Польши) до устья Дуная проходят по территории Австро-Венгрии и Румынии. На турецком фронте корпус генерала Николая Баратова, выбив неприятеля из Персии, движется к берегам Тигра. Немцы – всё ещё крайне трудный противник, но уже понятно, что война («цепь катастроф, ведущая к победе») не может кончиться ничем иным, кроме германского поражения. Отлажено производство боеприпасов, покончено со «снарядным голодом». Артиллерией и стрелковым оружием войска обеспечены настолько, что этих запасов потом хватило всем сторонам на всю гражданскую войну. На пороге 1917 года Людендорф с тревогой признавал: «Российская Империя сосредоточила для кампании 1917 года куда более сильную и лучше оснащенную армию, чем та, с которой она вступила в войну». Ещё до «телеграммы Циммермана» ощущалось, что под занавес войны обязательно сыщется повод, чтобы в неё, преодолев свой изоляционизм, вступили США – молодому промышленному гиганту пора было стать гигантом политическим, а тут такая возможность.

Были «расшиты узкие места», как тогда говорили, в подвозе недостающих военных материалов от союзников: построены порт Романов-на-Мурмане (нынешний Мурманск) и Мурманская железная дорога; с пуском моста через Амур открыта дорога Чита-Хабаровск, так что Транссиб проходит теперь полностью по русской территории. Год выдался урожайным, возросло поголовье скота, нехватка рук в селе терпима, к тому же на сельхозработах теперь используются пленные. Возникавшие время от времени из-за перегруженности транспорта перебои с продовольствием в разных точках империи не были критическими. Несмотря на войну, отмечен прирост населения, чему содействовало введение в 1914 году «сухого закона».

Если в Германии почти всё продовольствие распределялось по карточкам, да и оно было представлено в основном эрзацами, в России нормировать начали (с августа 1916 года) лишь сахар, а об эрзацах и не слышали. В городах оборонные предприятия давали отсрочку от армии, так что рабочие руки были хоть и не в избытке, но их хватало. К тому же реальная, то есть с учётом роста цен, зарплата рабочих выросла за 1914–1916 годы на 9% (подсчёт С.Н.Прокоповича). Семьям мобилизованных рабочих сохранялось содержание: при наличии детей – 100%, бездетным – от 75 до 50% (Архив истории труда в России. Кн. 9. Пг, 1923. С. 135). Обратите внимание: цифры из источника советского времени. Прошло только шесть лет, все было слишком памятно. Врать, что питерские рабочие восстали против «царизма» из-за невыносимых условий жизни, начали позже, в 30-е.

В стане врага положение дел к началу 1917-го близко к критическому: людской мобилизационный резерв вычерпан почти до дна, явственно подступает голод, быстро иссякают запасы всех видов топлива – от бензина до угля. Истощение Четверного союза с помощью экономической блокады давало Антанте шанс победить без всяких генеральных сражений. Но победить уже за горизонтом 1918 года, если не позже. Такие сроки не устраивали руководство союзников, они хотели ускорить победу не считаясь с жертвами. К весеннему наступлению русской армии пошита новая форма по рисункам Виктора Васнецова – вскоре склады этой формы достанутся Красной Армии, а шлемообразные головные уборы получат название (бедный Васнецов!) «будённовок».

19 января (1 февраля) 1917 года в Петрограде открывается «предпобедная» конференция союзников – России, Франции, Англии, Италии и Румынии. Конференция длится необычно долго, двадцать дней, обсуждают весеннее, заключительное наступление, делят «послевоенный пирог». Большинство иностранных участников, свыше 50 (вместе с экспертами) человек, проделав морской путь до Романова-на-Мурмане, далее следовали в Петроград поездом (это была презентация нового порта и новой железной дороги). Надо ясно понимать: собирались не для галочки. Плавание из Англии в Россию и обратно в условиях объявленной немцами «неограниченной подводной войны» было рискованным делом. Полугодом раньше на этом маршруте подорвался на немецкой мине (или торпеде) крейсер «Хэмпшир», шедший из Скапа-Флоу в Шотландии курсом на Архангельск. На нём погиб вместе со своим штабом английский военный министр фельдмаршал Герберт Китченер, также направлявшийся с визитом к русским союзникам.

В успехе завершающего этапа войны никто не сомневается, но наступление русской армии раньше апреля невозможно, должны просохнуть дороги. Может быть, ей вообще достаточно связывать возможный максимум сил противника? Позже Уинстон Черчилль пояснял эту точку зрения: «лишь тяжелым грузом давить на широко растянувшиеся германские линии, лишь удерживать, не проявляя особой активности, слабеющие силы противника на своем фронте?» Но гостей такая версия не устраивает, они склоняют хозяев к более решительной стратегии. Обсуждалось предложение мощным совместным ударом вывести из войны Болгарию и замкнув с юга единый фронт против Германии и Австро-Венгрии, прервать их сообщение с Турцией. Для этого англичане должны были усилить Салоникский фронт, но они колебались, помня о чудовищных потерях в ходе своей неудачной Галлиполийской операции. Условились о разрозненных действиях весной на всех фронтах для удержания стратегической инициативы, а летом перейти в общее согласованное наступление на Западно-Европейском и Восточно-Европейском театрах для окончательного, за несколько месяцев, разгрома врага.

Делегаты, разумеется, уже знали о важном политическом решении царя относительно Польши, почти не обсуждаемом историками наших дней. А.И.Уткин в книге «Первая Мировая война» (М., 2001) напоминает: «21 января президент Вильсон в послании нации пожелал создания ‘объединенной Польши’ с выходом к Балтийскому морю. Царь Николай полностью и публично поддержал эту идею». Но и раньше, 12(25) декабря 1916 г. Николай II заявлял, что одной из задач России в войне является восстановление свободной Польши.

Члены делегаций имели встречи с политиками основных партий и думских фракций, посетили Москву, отдельные делегаты совершили поездку на фронт, побывали в Риге. Столичные газеты цитировали слова французского представителя Гастона Думерга: «С момента прибытия в Россию мы ежедневно и ежечасно укрепляемся в уверенности, что воля русского народа довести войну до победного конца непоколебима… Мы очень близки к цели. Наша конференция показала, что мы едины, как никогда».

События Февральской революции, начавшейся через две недели после завершения конференции, задним числом «подправили» впечатления союзников. Оказалось, что от их проницательного глаза не ускользнули многочисленные симптомы того, что Россия «катится к революции», они припомнили множество красноречивых и даже вопиющих фактов, каковые прилежно изложили в своих мемуарах и отредактированных дневниках. Не то, чтобы они всё выдумали. Ведущие иностранные участники конференции общались в Петрограде с думскими оппозиционерами, ненавидевшими царя, с недовольными из деловых кругов, могли слышать разные прогнозы и задним числом отобрать нужные.

Февраль

Февральский переворот стал плодом сговора Прогрессивного блока (объединения либеральных и центристских фракций обеих палат парламента – Государственной Думы и Государственного Совета) и Центрального Военно-промышленного комитета (ЦВПК). Заговорщикам было ясно: если царя не свергнуть прямо сейчас, это станет немыслимым делом после победы в войне и даже на пороге победы.

Просчитывали ли заговорщики дальнейшее развитие событий? Похоже, устранение Николая II было для них той самоцелью, достижение которой сразу всё улаживало наилучшим образом. Как политики эти люди не переросли даже народников ХIХ века («честнейших и бестолковейших», по определению философа, богослова и бывшего народника Сергея Дурылина). «Чисто отрицательное отношение к правительству, систематическая оппозиция – признак детства политической мысли», – тщетно внушал своим политическим наследникам (каковых не оказалось) классик отечественного либерализма, отец российского конституционного права Борис Чичерин.

В верхушечную фронду были вовлечены думцы, видные чиновники, предприниматели, руководители и владельцы крупных предприятий, а посвящены частично или полностью едва не сотни. Историк В.С.Брачев заключает: «О существовании заговора в январе-феврале 1917 года знали, можно сказать, все, кроме самого царя, который спокойно уехал 22 февраля в Ставку» (На путях к дворцовому перевороту // Terra Humana. – 2007, №4).

В советское время тезис об антиреволюционности «буржуазии» не мог быть поставлен под сомнение, любая такая попытка пресекалась, притом с оргпоследствиями. Согласно «Советской исторической энциклопедии», «движущими силами Февральской революции были пролетариат и крестьянство». Чуть портили картину два-три неосторожных высказывания всё того же Ленина. Например, такое: «Эта восьмидневная революция была, если позволительно так метафорически выразиться, ‘разыграна’ словно после десятка главных и второстепенных репетиций; ‘актеры’ знали друг друга, свои роли, свои места, свою обстановку вдоль и поперек, насквозь, до всякого сколько-нибудь значительного оттенка политических направлений и приёмов действия». Это из статьи «Письма из далека»; в учебном курсе «Истории КПСС» её, разумеется, не было, студентов мучили другими статьями.

«Официальной» истории в современной России нет, но оценки, изредка формулируемые в высоких государственных структурах по случаю разных годовщин (если речь идёт о «царской» России), обычно мало отличаются от привычных с советского времени.

Бывший террорист, участник покушения на Александра III Михаил Новорусский писал за много лет до февральского переворота (М.В.Новорусский. Из размышлений в Шлиссельбурге // Минувшие годы, № 3, 1908): «Строить баррикады и устилать улицы своими трупами было всегда привилегией четвёртого сословия [т.е. простолюдинов] всех народов. Этот наружный факт ещё ничего не говорит о внутренних пружинах. И когда речь идёт о революционных организациях, ни богатство духа, ни избыток героизма не могут сделать их деятельными, если иссякли питавшие их денежные ресурсы». Народоволец Новорусский был знаком с вопросом не понаслышке. Денежными ресурсами февральскую «стихию» могла обеспечить, и обеспечила, российская крупная буржуазия.

14 февраля 1917 года А.Ф.Керенский произносит с думской трибуны: «Исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало». В каком парламенте воюющей страны было возможно такое? Газеты радостно подхватывали подобные слова – журналисты и тогда были не умнее, – эти слова читали в окопах с очевидными последствиями для боевого духа армии. Вряд ли подобные речи были случайны, они готовили страну к дворцовому перевороту. Во время войны!

Враги царя спешили ещё и потому, что хотели опередить указ об «ответственном правительстве». Но разве не об этом так давно и страстно грезила вся либеральная Россия? Только вот беда: одно дело получить желаемое из снисходительных царских рук и другое – добиться своего как победители монархии! Документ уже был подписан императором и лежал в столе у недавно (20 декабря 1916 года) назначенного министра юстиции Н.А.Добровольского (К.И.Глобачёв. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. – М., 2009). Обнародовать указ собирались на Пасху, 2 апреля. Хотел ли император, чтобы его уступка оппозиции выглядела примирительным подарком к светлому празднику, пасхальным яичком, а значит – и чуть менее уступкой вообще? До Пасхи никто не должен был знать об указе, но сохранить тайну, похоже, не удалось. В число просчётов, приведших к катастрофе, входит и эта попытка совместить важнейшее решение с праздником.

Те, кто не верят ни в заговоры, ни в народные стихии, а верят в мистическую подоплеку событий, вспоминают, как Распутин предупреждал (якобы) царя: «ты царствуешь, пока я жив». За две недели до нового, 1917 г. бедовый «старец» был убит. И довольно скоро, в феврале, возникла пауза в подвозе провианта в Петроград. Паузу намеренно удлинил участник заговора, управляющий делами Особого совещания по продовольствию Н.А.Гаврилов. Историк, автор исполинского (90,5 авт.л.) исследования «Красная смута» В.П.Булдаков на основании документов Госархива РФ (Ф.5881, оп.2, д.110, л.2) приходит к ошеломляющему (хотя для людей 1917 года достаточно очевидному) выводу: «Монархию свалили снежные заносы на железных дорогах, поставившие под угрозу продовольственное снабжение столицы — вопреки тому, что не столь далеко от столицы, на станции Бологое, скопилось громадное количество продовольствия». В «хвостах» у булочных какие-то люди начали уверять, что правительственный аппарат «в доле» со спекулянтами, распускать другие интересные слухи.

Просто слухов для открытого бунта было бы, вероятно, недостаточно, если бы не хорошо подготовленная атмосфера всеобщего недовольства. Февральскому перевороту предшествовали долгие годы антиправительственной пропаганды. Американский исследователь Майкл С.Меланкон провёл контент-анализ ста русских газет 1910-1914 гг, обнаружив удивительное единодушие взглядов: все сто, включая праворадикальные органы, критически относилась к политике правительства и лично к монарху. Война не заставила газетчиков сбавить тон. Пресса настойчиво создавала образ внутреннего врага в лице императорской четы, правительства, «камарильи» и «тёмных сил». В разгар войны якобы умеренная газета позволяет себе фельетон, где положение в России сравнивается с положением пассажиров автомобиля, ведомого безумным водителем по узкой дороге над пропастью, когда всякая попытка овладеть рулем кончится общей гибелью. Поэтому сведение счетов с шофером (то есть, с императором!) откладывается «до того вожделенного времени, когда минует опасность» (Русские ведомости, 27 сентября 1915). Писал это не мелкий щелкопер, а Василий Маклаков, которого другая газета, орган либералов-прогрессистов «Утро России» перед этим выдвинула в министры юстиции некоего альтернативного кабинета (тоже неслабо во время войны!). Подобный настрой прессы стал важным фактором подготовки переворота.

Есть поразительное свидетельство о том, что Февральская революция начиналась как хорошо организованный «флэшмоб» (тогда и понятия такого не было). Петроградский градоначальник генерал А.П.Балк вспоминает (Гибель царского Петрограда // Русское прошлое. — Л., 1991. № 1) события в «международный день работниц» (23 февраля/8 марта по новому стилю), когда в Петрограде была организована демонстрация женщин (рабочие с Выборгской стороны подтянулись позже). Движение по Литейному и Невскому, пишет генерал, «необычное — умышленное. В публике много дам. Густая толпа медленно и спокойно двигалась по тротуарам, оживленно разговаривала, смеялась, и часам к двум стали слышны заунывные подавленные голоса: «Хлеба, хлеба». И так продолжалось весь день всюду. Причем лица оживленные, веселые и, по-видимому, довольные остроумной, как им казалось, выдумкой протеста. Голода не было. Достать можно было всё. Вопрос о наступающем голоде был раздут самой же публикой, к сожалению, не без участия интеллигенции. Было приятное занятие ставить полицию в глупое и смешное положение. И таким образом многие, вполне лояльные люди, а в особенности молодежь, бессознательно подготовляли кровавые события, разыгравшиеся в последующие дни».

Руководство ряда крупных оборонных(!) предприятий Петрограда вдруг объявляет их временную остановку («локаут»). Сто тысяч не занятых у станка рабочих отправляются «бузить», как это тогда называлось, на улицы. Удивляться нечего: начальником крупнейшего из остановленных заводов, Путиловского, был участник заговора генерал А.А.Маниковский. Начинают бастовать – но уже по инициативе снизу – другие предприятия. У загадочных благотворительных фондов находятся деньги для выдачи вознаграждений активным участникам демонстраций.

Совсем не случайно после первого дня беспорядков не была принята мера, очевидная для любого из нижних чинов, но кто-то её запретил. Сапёры должны были взорвать лёд на Неве и Обводном канале, чтобы нельзя было перейти по льду в сторону центра города, где кипела основная буча, а на мостах следовало разместить вооружённые заслоны. Этим от мест массовых беспорядков отсекались бы не столько путиловцы и обуховцы, своего рода рабочая аристократия, сколько Выборгская сторона с её менее оплачиваемым рабочим классом. (Это стоит пояснить. Заработки рабочих низшего разряда Обуховского и Путиловского заводов составляли 160 руб. в месяц, высшего – 400, при среднем заработке 300 руб. Фунт говядины к началу февральских событий стоил в Петрограде 40 коп. То есть средний рабочий мог купить на свою месячную зарплату 750 фунтов (307 кг) говядины, рабочий высшего разряда – 410 кг, низшего – 164 кг. Обуховский и Путиловский были самыми большими заводами Петрограда, их рабочие больше дорожили работой и были менее склонны «бузить». Путиловцев подтолкнул локаут, но и прочие участники волнений были непрочь с помощью шествий под экономическими лозунгами улучшить своё материальное положение. Человеку никогда не кажется, что он имеет достаточно. Обладай рабочий класс России возможностью заглянуть в будущее, он вел бы себя в феврале 1917 г. совершенно иначе.)

Сразу выяснилось (хоть и так было известно), что столичный гарнизон развращен безопасным тылом и готов поддержать любую бучу, любые антивоенные лозунги, лишь бы избежать отправки на передовую. Остряки не зря называли его «Петроградским беговым обществом» – столько в нём за время войны зацепилось «ограниченно годных» и уклонившихся от фронта под любыми предлогами. Ещё хуже обстояло дело с запасными и учебными частями, набитыми в перенаселённые казармы. Показательно, что удалить ненадёжные соединения из столицы давно требовали как раз те, кого молва зачисляла в прямые немецкие шпионы – премьер Б.В.Штюрмер и министр внутренних дел А.Д.Протопопов.

И в момент заминки событий у точки невозврата (Керенский вечером 26 февраля даже воскликнул: «Революция провалилась!») предательство в учебной команде запасного батальона Волынского полка обрушило лавину. Трудно избавиться от вопроса: не застрели «герой Февраля» унтер-офицер Тимофей Кирпичников штабс-капитана Ивана Лашкевича (в спину!), вся мировая история пошла бы другим путём?

Армия под ударом

Это припадочное убийство нелюбимого офицера вселило в учебную команду ужас и одновременно решимость. Спасая себя от трибунала, солдаты ринулись поднимать на бунт другие части Волынского полка («Всех не засудишь!»). К ним присоединились запасной батальон Преображенского полка, 6-й запасной Саперный батальон. Бунт нарастал быстро, в течение нескольких часов на стороне мятежников оказалось больше половины столичного гарнизона. Психозы заразны, это подтвердит любой психиатр.

Дальнейшее слишком хорошо известно. Демоны массового безумия были выпущены на волю. Роковым порождением Февральской революции стал созданный явочным порядком Петроградский совет, сразу заявивший претензии на высшую власть не только в Петрограде, но и во всей стране. Едва возникнув, это самочинное сборище породило печально знаменитый «Приказ №1», давший толчок к распаду армии. Этот документ был плодом коллективного творчества — правда, очень специфического. Участники первого заседания Петросовета вспоминали позже, как «на трибуну поднимались никому не известные солдаты, вносили предложения, одно другого радикальнее, и уходили при шумных рукоплесканиях. Ошибкою было бы искать индивидуального автора этого произведения» (Д.О.Заславский, В.А.Канторович. Хроника февральской революции. Т. 1. 1917 г. Февраль – май. – Пг, 1924). Вид формального документа «произведению» придал присяжный поверенный Н.Д.Соколов.

Приказ №1 предписывал, среди прочего, создать в воинских частях и на кораблях выборные комитеты из представителей нижних чинов. В политических вопросах воинские части подчинялись не офицерам, а выборным комитетам и Петросовету. Всё оружие отныне должно было находиться в распоряжении комитетов и «ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованию». Приказом вводилось равенство прав «нижних чинов» с остальными гражданами в политической и частной жизни, отменялось титулование офицеров, больше не надо было вставать при их появлении, отдавать честь и т.д. «Строжайшая воинская дисциплина» оставалась обязательной лишь при несении службы. Обращаться к нижним чинам теперь можно было только на «вы».

Обнародованный 2(15) марта 1917 года, Приказ №1 сразу разрушил основополагающий принцип единоначалия в армии, по сути лишив офицеров власти. В тот же день стало известно об отречении царя. Сумятица в умах нижних чинов под воздействием этих двух новостей не поддаётся описанию. Едва ли не все они восприняли «отставку» царя как освобождение от воинской присяги Богу, царю и отечеству. Простые люди, особенно из крестьян, видели в присяге молитвенную клятву, нарушить которую означало попасть в ад. После 2 марта большинство из них сочло себя свободными от этой клятвы, они ничего больше не были должны не только царю, но и отечеству. И даже Богу. Сразу резко сократилось число рядовых, подходивших к исповеди и причастию, об этом пишут многие мемуаристы. Солдаты и матросы, в чьих душах произошло крушение веры, дезертировали массами. Дезертиры сыграли важнейшую, возможно решающую роль в событиях 1917 года.

5(18) марта министр юстиции Временного правительства А.Ф.Керенский произнёс растиражированные прессой (и самые знаменитые по глупости) слова о «великой бескровной революции», хотя только на Балтике к тому времени (и в ближайшие дни) матросами было убито до ста старших офицеров. В их числе командующий Балтфлотом адмирал А.И.Непенин, главный командир Кронштадтского порта адмирал Р.Н.Вирен, начальник штаба Кронштадтского порта адмирал А.Г.Бутаков, командир 2-й бригады линкоров контр-адмирал А.К.Небольсин, комендант крепости Свеаборг, флота генерал-лейтенант В.Н.Протопопов, командиры 1 и 2-го флотских экипажей флота генерал-майоры Н.В.Стронский и А.К.Гирс, командир линкора «Император Александр II» капитан 1-го ранга Н.И.Повалишин, командир крейсера «Аврора» капитан 1-го ранга М.И.Никольский, контр-адмирал Н.Г.Рейн, капитаны 1-го ранга Г.П.Пекарский и К.И.Степанов. Сколько всего произошло расправ с «офицерами-угнетателями» по стране в целом и на фронтах, осталось неподсчитанным.

Армейская масса восприняла Приказ №1, говоря современным языком, как рамочный, постоянно норовя расширить полномочия солдатских комитетов. Кое-где эти комитеты смещали неугодных командиров, заменяя новыми на свой вкус, вмешивались в работу фронтовых штабов. По требованию солдатских комитетов весной 1917 года на фронтах было отстранено от командования и удалено из армии до 150 генералов. В войсках обсуждались приказы, мог быть отменён, к примеру, приказ об атаке. Свободно велась политическая агитация, что не допускается ни в одной армии мира. Самое тягостное впечатление на офицерский корпус произвела вручённая лично генералом Лавром Корниловым награда «любимцу Керенского и творцу Февральской победы, унтер-офицеру Кирпичникову, убившему своего командира» («Родина» № 11, ноябрь 2016).

Ещё одним тяжким испытанием для русской армии стало её расщепление по национальному признаку. Ещё в начале войны был создан ряд национальных соединений (латышских стрелков, Польский корпус и несколько мелких, скорее символических), но как части ополчения, а не регулярной армии.

Попытки вычленения национальных частей в составе пока ещё единой армии начались уже в марте 1917-го. К счастью, процесс оказался непрост. За некоторыми исключениями более или менее боеспособные национальные части в ощутимом количестве (53 пехотные и стрелковые дивизии, 6 кавалерийских дивизий, 8 отдельных пехотных и кавалерийских полков) появились незадолго до (и вскоре после) октябрьского переворота. Произойди полноценная «национализация» армии хотя бы весной-летом, фронт начал бы разваливаться много раньше, чем в реальности. Самой тяжкой по последствиям была украинизация, поскольку около трети личного состава русской армии составляли выходцы из малороссийских губерний. Требование Всеукраинского национального съезда в апреле 1917 г. о том, что полномочные представители Украины должны участвовать в будущей мирной конференции, говорило о том, что съезд уже видит Украину субъектом международного права.

Уже после Приказа №1 Россия не смогла бы до конца оставаться полноценной участницей войны. Резкое падение воинской дисциплины, разгул самой безответственной демагогии, массовое дезертирство, чудовищный выплеск разрушительной социальной энергетики — всё это шаг за шагом погружало российскую военную машину в паралич. На этом фоне поражает то, о чём упоминают редко: запас её прочности несмотря ни на что. Уже перестав быть императорской, она вопреки мощнейшим разлагающим факторам, вопреки большевистской пропаганде и всем актам предательства, вопреки отколу от её русского ядра значительных сил по этническому признаку, каким-то чудом (или совсем не чудом?) продолжала держаться ещё почти год, до марта 1918-го. Те, кто должны были дезертировать, дезертировали, оставшиеся держались. Одарённый демагог Керенский вплоть до своего политического конца легко покорял солдатскую аудиторию. Он всегда верил в то, что говорил в данный миг, это придавало его словам неотразимую силу. Его почти истерические речи были куда убедительнее на слух, чем при чтении. Он звал войска на смерть, а те отвечали криками «ура».

Характерно, что Четверной союз, с самого момента отречения русского императора полностью осведомлённый обо всём происходящем в России и её армии, не спешил оголять свою сторону русских фронтов. Они не могли пойти на такой риск, как ни вопияли о подмоге другие их фронты, поскольку военные действия на востоке хоть и ослабли, но не прекратились. 4 апреля уже упоминавшийся корпус генерала Николая Баратова занял Ханакин (ныне в Ираке), причём передовая казачья сотня соединилась с англичанами. Русской армии пришлось отказаться от согласованной было с союзниками на Петроградском совещании апрельской операции, но у неё хватило сил предпринять пусть и неудачное, но наступление (июньское, на Станислав и Галич), хватило сил организовать в октябре умелую оборону островов Эзель и Даго (Моонзундская операция). Немцы в конечном счёте захватили острова, но эта победа оказалась для них хуже поражения, ибо стоила слишком многих потерянных и повреждённых кораблей и никак не облегчила стратегическое положение Германии. 19-24 августа 1917 г. противнику удалось прорвать оборону русских войск и овладеть Ригой. Заговорили об угрозе Петрограду, но продвижение немцев в этом направлении было остановлено 12-й армией Северо-Западного фронта. В июле-августе на Румынском фронте 400-тысячная русско-румынская группировка под командованием генерала Д.Г.Щербачёва в сражении у города Мэрэшешти лишила немцев надежд прорваться на Украину. Вслед за этим активные действия на Восточно-европейском фронте затихают. Центральные державы явно ждут смены политики российского Временного правительства. Или смены Временного правительства.

Но при этом одна только Германия даже в октябре 1917 года продолжает держать против России не менее 80 дивизий, которые ей позарез нужны на Западном фронте. Зато сразу после большевистского переворота генерал Людендорф (начальник штаба кайзеровской армии и на тот момент фактический диктатор) с лёгким сердцем предписывает начальнику штаба Восточного фронта генералу Гофману перебросить на запад ни много ни мало миллионную (!) группировку. То есть, эти генералы словно откуда-то знают (или действительно знают?), что большевики не предпримут никаких действий, исключая показные, против немецких войск, и фронт можно максимально разгрузить. Уже к заключению перемирия 15 декабря 1917 года немцы успели снять 50 дивизий и 5 тысяч орудий с русского фронта и отправить на Западный. Сходные подвижки произошли на линиях соприкосновения с австро-венграми.

А в это время

К моменту отбытия делегаций союзников из Петрограда (т.е., к 8 февраля 1917 года) Четверной союз располагал 331 дивизией общей численностью 10 млн чел. Ему противостояли на тот момент в общей сложности 425 дивизий Антанты умопомрачительной численностью в 21 млн чел. (цифры из Большой советской энциклопедии, 3 изд., 1975, том 19). Генерал и военный историк Николай Головин, сам участник Первой мировой, писал (Головин Н.Н. Россия в Первой мировой войне. – М., 2014), что на 31 декабря 1916 года в действующей армии России находилось 6,9 млн человек, т.е. мез малого треть всех сил Антанты.

К весне 1917 года германское командование решило отказаться от попыток наступать на суше: пусть противник сам пробует наступать и несёт непоправимые потери. И действительно, попытка апрельского французско-английского наступления на бельгийском направлении закончилась катастрофой – французы потеряли 187 тыс. человек, англичане, временно подчинённые французскому командованию, – 160 тыс. В случившемся был во многом виновен легкомысленный французский военный министр Нивель, он охотно рассказывал о предстоящем наступлении чуть ли не дамам и, что ещё хуже, – журналистам, намекнув даже на направление удара, что дало немцам возможность подготовиться. Битву назвали «мясорубкой Нивеля». Во французской армии начались мятежи, 20 000 солдат дезертировало. Английский военный историк Джон Киган (John Keegan) называет в своей книге «Первая мировая война» (рус. пер.: М, 2002) цифру, замалчивавшуюся не только во время войны, но и в откровенные годы после неё: «54 французские дивизии отказались прийти на смену дивизиям, находившимся на передовых позициях». Это был мятеж, который мало было подавить, его надо было ещё и замять. Стало ясно, продолжает Дж.Киган, что какое-то время британским войскам придется сражаться во Франции в одиночку. В мае Нивеля на посту главнокомандующего французской армией сменил Петэн, получивший почти диктаторские полномочия. Дисциплину в армии он укреплял показательными казнями. Военный трибунал упрятал при нём за решётку 23 тысячи военнослужащих. Гражданские власти тоже не дремали. В стране было арестовано, не считаясь с положением или иммунитетом, свыше тысячи оппозиционеров и лиц со связями по ту сторону фронта. Так, были отданы под суд Жозеф Кайо, бывший премьер-министр, несколько депутатов парламента и даже только что покинувший пост министра внутренних дел Жан-Луи Мальви. Государственный аппарат подвергся суровой чистке от пораженцев и германофилов.

В июне 1917 г. революционным движением во французской армии были охвачены уже 75 пехотных и 12 артиллерийских полков (данные неполны). Солдаты покидали окопы, захватывали грузовики и поезда, чтобы двинуться на Париж, некоторые подняли красные флаги. Несколько дней между линией фронта и Парижем была всего одна надёжная дивизия (по другим данным, целых две), командование сформировало заградотряды. На заводах Франции, включая военные и металлургические, в мае и июне прошла волна забастовок. В июле был отдан приказ по армии о смертной казни за отказ повиноваться. Наконец, было сделано то, на что ни в коем случае не решилось бы российское Временное правительство – были закрыты все мало-мальски вольнодумные газеты, а прочие издания прикусили язык сами. В редакциях газет, где представитель русской армии во Франции граф А.А.Игнатьев пытался понять, продержится ли Франция, избегали отвечать прямо и переходили на шёпот.

Британские войска по соглашению с Парижем заняли тот участок французского фронта, где революционное движение было сильнее всего. «Это дало возможность французскому правительству, – пишет Киган, – увести восставшие войска в тыл для расправы и переформирования». Разгоравшаяся революция была погашена. Только по статье «оставление поста перед неприятелем» военно-полевыми судами было вынесено в 1917 году 4 650 смертных приговоров (далеко не все были исполнены). Поскольку нельзя было отдать под суд целый батальон, «мятежников» отбирали по жребию или каждого десятого; были случаи, когда сдавшиеся в плен солдаты и офицеры заочно приговаривались к смерти.

Во второй половине года стало казаться, что внутреннее напряжение в стране слабеет, но уже вскоре после большевистского переворота в России президент Пуанкаре записывает в дневнике: «Всюду среди парижан тревога. Число пораженцев беспрестанно растет». И неудивительно: стало известно о начавшейся массовой переброске немецких войск с русского фронта на французский. Угроза поражения Антанты обозначилась вновь, сторонники немедленного мира обрели второе дыхание, повторялась ситуация апреля-июня, а кто-то был готов последовать русскому примеру. Но у Франции нашёлся ещё один спаситель, 76-летний премьер Жорж Клемансо, он действовал уже испытанными методами. Можно сделать вывод: своей твёрдой политикой Петэн и особенно Клемансо «дотащили» свою страну до победы. А вот российское Временное правительство оказалось, увы, неспособно на твёрдую политику – социалист Керенский, стеснявшийся окоротить социалиста Ленина, был совсем не Клемансо.

Что же до Германии, «наступление Нивеля», даже провалившееся, стало тяжким испытанием и для немцев. Фронт был удержан ими уже при дефиците резервов. Неизвестно (вернее, известно), как бы повернулся ход войны, если бы русская армия нанесла свой согласованный с союзниками удар на германском фронте в те же дни апреля. 1 мая 1917 года, когда «наступление Нивеля» уже захлёбывалось, страны Антанты получили из Петрограда важную ноту.

К тому времени из Петрограда уже прозвучало несколько деклараций о целях России в войне (манифест Петросовета «К народам мира» за подписью председателя Совета Н.С.Чхеидзе, «Заявление Временного правительства о войне» за подписью премьера князя Г.Е.Львова, меморандум министра иностранных дел П.Н.Милюкова для печати, заявления разного рода деятелей). Попытки совместить внешнеполитические установки разных партий с воззрениями «оборонцев» и генералов вели к зыбкости формулировок.

Петросовет призывал народы Европы к совместным выступлениям в пользу мира и предлагал германским социалистам свергнуть кайзера. В правительственном заявлении через запятую после слов о «полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников» шли положения, встревожившие этих самых союзников: «мир на демократических началах» (т.е. не на условиях победоносной Антанты), «самоопределение народов» (каких именно, уж не ирландцев ли?) и главное: «цель свободной России - не господство над другими народами, не отнятие у них национального их достояния, не насильственный захват чужих территорий» (т.е., отказ от аннексий и контрибуций). В то же время Милюков заверял газетчиков в твёрдом намерении России присоединить русинскую Галицию, обрести контроль над Константинополем и проливами.

Нота русского МИДа от 1 мая (вошедшая в историю как «нота Милюкова»), ничего не прояснив для Антанты, похоронила и обращённый к «своим» образ подразумеваемого стремления Временного правительства к прекращению бойни.

Нота подтверждала, что ни о каком ослаблении роли России в общей союзной борьбе нет и речи, подчёркивала всенародное стремление воевать до победы. Для менее всего способного быть политиком Милюкова спокойствие Антанты (всё равно недостижимое) было важнее хрупкого политического мира в России. Социалистам же его политическая неуклюжесть дала повод сковырнуть «февральский» кабинет и ввести в правительство эсеров и меньшевиков. Слом первоначальной модели правительства оказался роковым. Орган управления, который видел свою задачу лишь в том, чтобы как можно скорее довести страну до Учредительного собрания, оказался на поверку шаткой конструкцией, чьи цели и состав могут меняться под давлением безответственных сил.

Как настаивает историк С.В.Куликов, «неизбежное в уже близком будущем легальное установление в России парламентаризма стало невозможным именно из-за Февральской революции».

Перелом, но ещё не облегчение

Неприятным сюрпризом для Четверного союза стало вступление в войну американцев. Повод подала сама Германия. Её министр иностранных дел Артур Циммерман, встревоженный усиливающимися в США голосами о необходимости помочь Англии и Франции силой оружия, придумал, от большого ума, как нейтрализовать эту угрозу с помощью Мексики, у которой американцы только что отняли Аризону, а до того – Нью-Мексико (ставшие соответственно 48-м и 47-м штатами США). Германскому послу в Мексике было поручено в случае вмешательства США в европейскую войну предложить мексиканскому президенту заключить военный пакт с Четверным союзом и напасть на США, за что Германия обещала (в случае победы над всеми врагами) вернуть Мексике все утраченные ранее штаты, в том числе Техас. Телеграмма с этим предложением была перехвачена британцами и расшифрована благодаря тому, что нужные коды содержались в сигнальных книгах, захваченных русским флотом на германском крейсере «Магдебург» (Дэвид Кан. Взломщики кодов. – М., 2000). Публикация телеграммы выбила козыри из рук американских пацифистов. Президент Вильсон произнёс фразу, ставшую крылатой: «Я не против чувств пацифистов, я против их глупости». 6 апреля 1917 года США объявили Германии войну, а в октябре первая американская дивизия заняла на европейском фронте свой участок передовой.

Весна 1918 года – время последних надежд Четверного союза на победу. Незадолго до этого успехом для германо-австрийских войск закончилась битва при Капоретто, одна из крупнейших в войне (описана Хемингуэем в романе «Прощай, оружие»). За ней последовали ещё более приятные для немцев события: большевистский переворот, перемирие с большевиками (15 декабря 1917-го), сепаратный мир с Румынией, а главное – Брестский мир (3 марта 1918-го), по которому Германия получила, во-первых, доступ к таким видам продовольствия, о существовании которых давно забыла (зиму 1916–1917 в Германии назвали «брюквенной» не ради красного словца, а потому что брюква на несколько месяцев стала едва ли не основным продуктом питания большинства), а во-вторых, смогла начать переброску значительной группировки с русского фронта на западный.

Англия, Франция и Италия, считая, что власть в России захватила прогерманская партия (а всё говорило о том), приняли решение, тем не менее, сохранить контакт с новой властью в надежде удержать её от полнообъёмного военного союза с Германией. Их опасения понятны. Отправка на западный фронт, в дополнение к высвободившимся немецким и австро-венгерским, ещё и миллиона русских солдат, могла означать только одно: гарантированное поражение западных держав. Могли большевики пойти на такую аферу и придумать ей идеологическое обоснование? Гибкость мышления Ленина и его товарищей, особенно в безвыходном положении, заставляет ответить: да, могли, история войн знала кульбиты и покруче. Но такое предложение вряд ли прозвучало, ведь в этом случае Германии и Австро-Венгрии пришлось бы отказаться от мысли об аппетитных кусках Российской империи. Весной 1918 г. они не устояли перед таким соблазном, а чтобы закрепиться на чужих землях, расположили на них свыше 50 дивизий, позарез нужных на западе. Этим они отняли у себя последний шанс уцелеть в мировой войне. Большевики же удовлетворились главным на тот момент для себя: удержанием власти, отложив всё прочее на потом.

Самой тяжкой статьёй договора, подписанного в Бресте от имени России (без попытки обсуждения!) второстепенным Г.Я.Сокольниковым, была Третья: «Области, лежащие к западу от установленной договаривающимися сторонами линии [в литературе её называют «линией Гофмана» — А.Г.] и принадлежавшие раньше России, не будут более находиться под её верховной властью». Остальные статьи также содержали достаточно яркие положения: демобилизовать армию и разоружить флот, признать Украину (в ещё неясных границах!) независимым государством, вывести русские войска с территории Османской империи и передать ей Ардаган, Батум и Карс. Кроме того, большевики обязывались прекратить свою агитацию в странах Четверного союза.

К западу от «линии Гофмана» лежали ранее оккупированные немцами польские губернии Российской империи, запад Белоруссии (его поляки также считали своим), Курляндская губерния, Литва, части Эстляндской и Лифляндской губерний. Немецкая сторона не объявляла об аннексии этих «областей», но, как показали её дальнейшие действия, самонадеянно планировала это. Названные земли воспринимались в России как национальные окраины, а Украина с Белоруссией – как бесспорные части метрополии и исторической Руси. Но было ясно, что Германия нацелена прежде всего на Украину, видя в ней гарантию своей продовольственной безопасности.

Немцам даже не обязательно было обводить «линией Гофмана» восточную границу Украины. Их логика была проста: Украина сама вышла из состава Российского государства, поэтому нет речи о том, что Россия уступает её Германии. Украинская народная республика, провозгласившая свою независимость 9(22) января 1918 г., уже через 18 дней, а именно 27 января (9 февраля) заключила сепаратный мирный договор с Четверным союзом, опередив в этом ленинский РСФСР на три недели. Интересно, что карта территориальных уступок РСФСР по Брестскому договору не была общественным достоянием целых сто (!) лет, в связи с чем гуляли самые разные количественные оценки этих уступок: от, по советским оценкам, 4% всей российской территории (без Финляндии, к моменту подписания Брестского мира уже вышедшей из состава России) до утверждения каких-то немецких историков, что «под немецким господством оказалась треть российской территории» (Krumeich G. Die 101 wichtigsten Fragen: Der erste Weltkrieg. – München, 2015). Лишь в 2018 году историк Диана Зиберт (ФРГ) обнародовала фрагмент (!) карты, показывающий прохождение «линии Гофмана» на отрезке между Курляндией и Украиной, объяснила ошибки интерпретации текста договора в немецкой историографии и причины утаивания карты (http://elib.bsu.by/bitstream/123456789/201315/1/47-56.pdf).

РСФСР, к тому времени уже признавшая, без внешнего давления, независимость Финляндии, отказывалась в Европе, по Брестскому договору, как подсчитала Д.Зиберт, от прав и претензий на 660 тыс. кв. вёрст территории (751 тыс. кв. км), считая с Украиной и Польшей. В Азии – от 17 тыс. кв. вёрст (19,3 тыс. кв. км, размер двух Кипров), которые она отчасти уступала, отчасти возвращала Османской империи.

«Украинский» Брестский договор предоставлял новорожденной УНР немецкую и австро-венгерскую военную помощь «в оттеснении советских сил» с её (пока нечёткой) территории. Вскоре «помощники» заняли не только бесспорную Украину, но и части Области Войска Донского, Воронежской и Курской губерний, белорусское Полесье, всю Таврическую губернию (а это Крым с его периферией к северу от Перекопа) и даже Ростов с Таганрогом, установив повсеместный оккупационный режим. В конце апреля 1918 года командующий немецкими войсками на Украине, 70-летний генерал Эйхгорн, расширил юрисдикцию немецких военно-полевых судов на граждан УНР.

Немцы мало уважали украинский суверенитет. 28 апреля 1918 г. в зал заседаний Центральной Рады вошли немецкие солдаты и, по словам свидетеля, «какой-то фельдфебель… на ломаном русском языке крикнул: “По распоряжению германского командования объявляю всех присутствующих арестованными. Руки вверх!” Солдаты взяли ружья на прицел» (А.А.Гольденвейзер. Из киевских воспоминаний // Архив русской революции. Т. 6 – Берлин, 1922; репринт: М., 1991). Был арестован глава правительства и министр иностранных дел УНР 33-летний Всеволод Голубович, обвиненный в похищении банкира Абрама Доброго с целью выкупа.

Выгодополучатели «украинского» Брестского мира, который они сами называли «хлебным миром», были удержаны с его помощью на краю могилы. Тем удивительнее, что в австро-немецком стане ещё и прозвучали какие-то недовольные голоса. «Из Украины к нам прибыло 42 000 вагонов. Эту продукцию невозможно было получить откуда-то ещё. Миллионы людей спаслись от голодной смерти. Пусть подумают об этом критикующие Брестский мир», – писал Оттокар Чернин, министр иностранных дел Австро-Венгрии.

Весной 1918 года германское командование сделало всё, чтобы разбить англо-французские войска до прибытия в Европу по-настоящему крупных вооруженных сил США. Эти попытки, включая операцию на Марне, стоили Германии исполинских потерь – около миллиона человек. Германии всё более не хватило людских резервов. Как и горючего. Оказались исчерпаны вообще все резервы. Солдаты были измотаны и не желали воевать, многие дезертировали. На фронт отправляли подростков.

А ведь после выхода России из войны Германия смогла перебросить на Западный фронт огромные воинские подразделения. Но, как выяснилось, недостаточно огромные. Слишком много дивизий пришлось оставить в «приобретённых» по Брестскому миру Нарве, Двинске, Ковно, Пскове, Гродно, Полоцке, Гомеле, Белгороде, Луганске, Одессе, Таганроге, Ростове, разместить по всей Украине и Прибалтике, отправить в Крым и даже в Грузию (морем из Крыма). Именно этих дивизий не хватило Людендорфу в его последнем броске, который всё-таки мог переломить судьбу Европы. Их отсутствие на французском фронте стало фатальным для немцев и спасительным для Антанты. Кайзеровские политики стали жертвой не только своей традиционной недооценки противника, но и заурядной жадности.

8 августа началось встречное наступление войск Франции, Англии и США под общим командованием французского маршала Фердинанда Фоша. За один день они разгромили 16 дивизий. Немецкие солдаты охотно сдавались в плен. Это был, по словам Людендорфа, «самый чёрный день германской армии в истории мировой войны». С того дня, когда масштаб разгрома стал известен, у Четверного союза больше не было шанса на победу, это видел каждый. Кровопролитие последних трёх месяцев войны было уже окончательно бессмысленным.

И тут мы сталкиваемся с большой загадкой. Именно в эту пору, 27 августа 1918 г. РСФСР заключила («в духе дружелюбного соглашения» и для «восстановления добрых и доверчивых [именно так - А.Г.] отношений») ещё один договор с кайзеровской Германией (https://histdoc.net/history/ru/dobavochnyi_dogovor_1918.htm). «Добавочный» к Брестскому и притом секретный документ, помимо дополнительной территориальной уступки (на этот раз ленинское руководство признавало, что «отступается от верховной власти над Эстляндией и Лифляндией»), содержал отдельную «финансовую часть». Её условия потрясают: РСФСР обязывалась выплатить «для вознаграждения потерпевших от русских мероприятий германцев» 6 миллиардов марок, 55% из них золотом (245,5 тонн), остальное — кредитными обязательствами и поставками сырья и товаров. В сентябре 1918 г. из Москвы двумя партиями было отправлено 93,5 т золота. В обессилевшую Германию, неспособную покарать за неисполнение договора! На временной границе немецкие контролёры всё тщательно проверили и выдали расписки. А уже 29 сентября немецкое верховное командование известило кайзера, что вооруженные силы страны больше не могут продолжать войну. 40 дней спустя Германия капитулировала. Лишь это остановило дальнейшие золотые поставки. Что заставило ленинское правительство, которое не было слепо, подписать этот «добавочный договор» и сразу приступить к его выполнению? Почему немцы не включили свои финансовые требования в основной договор, заключённый в Бресте – когда большевики не глядя подписывали всё, что им диктовали немцы? Что изменилось между мартом и августом? Уж не шантажировала ли германская сторона большевиков какими-то разоблачениями? В этом случае уступки по Лифляндии и Эстляндии (подтверждавшие фактическое положение дел), как и прочие пункты договора от 27 августа, могли быть вставлены для отвода глаз. Станет ли когда-нибудь известна истина?

В том же ряду ещё одна загадка. В конце октября 1918 года, зная, что румыны готовятся к расторжению Бухарестского договора от 7 мая 1918 года, своего «Брестского мира», чтобы в последний момент вскочить на подножку поезда победителей (что им и удалось за сутки до окончания войны!), Ленин и его правительство не попытались предпринять подобный шаг. Что-то мешало им разорвать «похабный мир», хотя немецкое поражение уже было вопросом дней, и это тоже напоминает поведение жертв шантажа. Большевики оставались лояльны кайзеровской Германии до её последнего мига. Надеюсь, и на эту загадку когда-нибудь найдётся ответ.

Последствия выхода России из мировой войны

Нельзя сказать, что отечественные историки совсем уж чураются темы последствий досрочного выхода России из Первой Мировой войны для остальных её участников. Не чураются, но затрагивают как-то по касательной. Упоминают об «утраченной победе», но тоже не слишком углубляясь, хотя наследники советской исторической школы непрочь напомнить, что интересы России были «цинично преданы забвению» в Версальском договоре 1919 года, редко упоминая при этом, что большевики сами провозгласили отказ от любых аннексий и контрибуций.

Не выйди Россия из войны, Первая Мировая закончилась бы победой Антанты гораздо раньше и уже поэтому обошлась бы куда меньшим числом жертв. Чувство глубокой обиды и досады бывших союзников из-за миллиона или двух (кто подсчитает?) молодых жизней, оборванных из-за затяжки войны минимум на лишний год легко понять. Французы, бывшие в наиболее угрожаемом положении, даже называли Россию «дезертиром».

Можно возразить: зато были спасены от гибели и увечий сотни тысяч российских солдат, избавленных от участия в заключительной фазе мировой бойни. Увы, этот довод ущербен. Российская победа в составе Антанты исключала чудовищную гражданскую войну с её неизмеримо более обильными жертвами. «Спасённые», вместе с сотнями тысяч и даже миллионами других людей, были в реальности вовлечены в пятилетнее братоубийство, неизбежное после двух переворотов 1917 года и высвобождения бесов социального реванша.

В статье 116 Версальского договора говорилось о праве России (видимо, некоей виртуальной России) на получение с Германии репараций и реституций. Насколько известно, попыток имплементации этого положения не было.

Была ещё одна обида на Россию — из-за отказа большевиков платить по долгам старого режима. Клемансо в дни Версальской конференции напомнил: «Франция инвестировала в Россию около двадцати миллиардов франков, две трети этой суммы были вложены в ценные бумаги русского правительства, а остальное — в промышленные предприятия». Он утверждал, что Россия своим «предательством в Брест-Литовске» сама лишила себя прав державы-победительницы.

Но эти и подобные чувства почти не коснулись русской армии как таковой. Западные лидеры после 1918 года обычно высоко оценивали её военные усилия. Двадцать лет спустя после завершения войны Ллойд Джордж писал: «Если бы не жертвы России в 1914 году, немецкие войска не только захватили бы Париж, но их гарнизоны и по сей день стояли бы в Бельгии и Франции». Такие оценки поначалу преобладали и среди профессиональных историков Запада, но с годами на них стали всё больше влиять сочинения советских историков-марксистов про «бездарных царских генералов». Общеизвестны высокие похвалы в адрес русской армии Уинстона Черчилля, можно их не повторять.

Один из параграфов статьи 116 Версальского договора, который подвёл черту под Первой Мировой, обязывал Германию признать как независимость всех новых государств на землях, входивших в состав Российской империи к 1 августа 1914 года, так и недействительность Брестского мира 1918 года, равно как и прочих договоров, заключённых ею с большевиками. Следующая, 117 статья обязывала Германию признать все договоры и соглашения союзных и присоединившихся держав с государствами, которые «образовались или образуются на всей или на части территорий бывшей Российской империи». Заметьте: «или образуются»! В этих полутора словах – месть Версаля России, приглашение к её дальнейшему разделу. Германия, разумеется, признала независимость всех новых государств на «бывших российских землях». То же сделали другие подписанты Версальского договора. Кроме США. Причин было несколько. Историк, в прошлом депутат Госдумы и член российской делегации в ПАСЕ Александр Фоменко напомнил об этом в статье «Американская защита» («Московские новости» 20.04.2007).

Пока в России шла Гражданская война, вплоть до лета до 1922 года, США оставались тверды как в непризнании правительства большевиков, так и в вопросе территориальной целостности России. Госсекретарь Бэйнбридж Колби пояснял: «Правительство не считает полезными какие-либо решения, предложенные какой-либо международной конференцией, если они предполагают признание в качестве независимых государств тех или иных группировок, обладающих той или иной степенью контроля над территориями, являвшимися частью Императорской России, так как это может нанести ущерб будущему России и прочному международному миру… США сохраняют неослабевающую веру в русский народ, в его благородный нрав и в его будущее». США признали Финляндию, т.к. она обладала правосубъектностью уже в составе империи. Независимость Армении (не имевшей даже границ), была признана в надежде, что только это создаст ей защиту международного права. «Польский же вопрос (продолжает А.В.Фоменко) вообще относился к числу ‘гуманитарных легенд’ западной дипломатии. Т.к. по итогам войны перестали существовать все три империи, когда-то поделившие Речь Посполитую, Вашингтон признал воссоединённую Польшу». Но США не поддержали решение Высшего совета союзников в Париже признать Грузию и Азербайджан и около пяти лет противились признанию прибалтийских государств. Признание состоялось 25 июля 1922 г. со специальным разъяснением: «США последовательно настаивали, что расстроенное состояние русских дел не может служить основанием для отчуждения русских территорий, и этот принцип не считается нарушенным из-за признания в данное время правительств Эстонии, Латвии и Литвы, которые были учреждены и поддерживаются туземным населением». Госдеп США до последнего надеялся на послереволюционное восстановление исторической России.

Звучат утверждения, что в ходе российской Гражданской войны вчерашние союзники пытались урвать куски распадавшейся России. Ни одно из них так и не доказано, хотя их происхождение понятно. Как мы помним, после заключения 3 марта 1918 года Брестского мира Антанта заявила о его непризнании, но опасаясь окончательно толкнуть Россию в объятия немцев, вела себя крайне осмотрительно, возникали странные комбинации. Один из них освещён достаточно подробно. Бакинский совнарком, считавший Баку и весь Апшеронский полуостров частью РСФСР (с чем была согласна Германия!), 25 июля 1918 г. в связи с угрозой городу со стороны союзной немцам турецкой армии приглашает в Баку английский контингент из Персии; правда, сам в последний момент сдаёт власть оппозиции и пытается бежать в Астрахань. Англичане в количестве 900 человек вместе с «Диктатурой Центрокаспия» (12-тысячное войско и военная флотилия) защищали город до 14 сентября, после чего были вынуждены одновременно снять оборону и удалиться.

Другой пример менее известен. 10-12 мая 1918 г. на мурманском Севере большевики вместе с матросами английской эскадры контр-адмирала Т.У.Кемпа отразили попытку финского «шюцкора» (нерегулярное войско) отторгнуть Печенгу. Англичане не стремились что-то захватить в этих краях, но опасались, чтобы огромное количество военных грузов, поставленных союзниками и скопившихся здесь, достанется немцам, наводнившим соседнюю Финляндию и легко переходившим границу. Парадоксальное сотрудничество длилась не менее двух месяцев, но постепенно англичане оказались перед выбором: иметь дело с местными белыми или местными красными. Но РСФСР и Германия, согласно тексту Брестского мира, «решили впредь жить между собой в мире и дружбе», а белые, как и англичане, воевали с немцами. Восстание чехословацкого корпуса на Урале аукнулось на Севере. Поначалу считалось, что корпус будет эвакуироваться через Мурманск и Архангельск, чтобы попасть на передовую против немцев как можно скорее. Чтобы обезопасить эту эвакуацию, англичане высадили в Архангельске в августе 1918 г. двухтысячное соединение, но чехословацкий корпус изменил маршрут, направившись во Владивосток. Большевики хотели помешать вывозу и утилизации английской военной собственности (оставшейся неоплаченной). Начались столкновения, постепенная эскалация которых именуется иностранной военной интервенцией на Севере России. В сентябре 1919 г., в основном выполнив задачу по вывозу и утилизации своей военной собственности, англичане отбыли восвояси. Они не пытались отнять кусок русской территории (в отличие от «шюцкоровцев»), угнать или ограбить жителей, они появились на русском Севере не как помощники белых, хотя ситуативно ими стали.

Были ли попытки отъёма частей российской территории на Дальнем Востоке? Была одна. Японцы оккупировали Северный Сахалин и нехотя убрались оттуда лишь в 1925 году. Да ещё несколько канадских авантюристов пытались захватить остров Врангеля, вели там промысел, поднимали канадский и британский флаги, но это был их частный почин. Они были счастливы, когда их в 1924 г. вывезли во Владивосток и оттуда препроводили домой.

Военных попыток свергнуть большевиков тоже не было, отмечено участие иностранцев в разного рода заговорах, но подобное старо как мир. Иностранная поддержка антибольшевистского сопротивления была крайне скромной и только в обмен на золото. Некоторые историки торжествующе именуют соглашение союзников от 23 декабря 1917 года о зонах своей ответственности на юге России планом её раздела. В зону Великобритании вошли Кавказ и казачьи области, в зону Франции – Бессарабия, Украина и Крым; Сибирь и Дальний Восток рассматривались как зона ответственности США и Японии. Это не был план раздела. Отпадение важнейшего союзника в условиях Мировой войны требовало от стран Антанты иметь готовые планы реагирования, привязанные к определённым регионам. С завершением Мировой войны эти зоны были забыты. В советских учебниках писали также про «поход 14 держав» против советской власти, но список «держав» никогда не приводился.