Рыцарь духа

Елена Матвеева

Ноябрь 28, 2018



Мои родители, Иван Елагин и Ольга Анстей, развелись, когда мне было пять лет. Я помню этот год, как время ломки и радикальных перемен: мы переехали из беженского лагеря Ди-Пи в Нью Йорк, мама вскоре вышла замуж за Бориса Филиппова, у меня появилась строгая «новая бабушка» – мать Бориса, и я поступила в первый класс нью-йоркской городской школы, не зная ни слова по-английски. Моя мама, считая, что мне английский дастся легко, не хотела, чтобы я забыла русский и продолжала говорить и читать со мной дома только по-русски.

Однако, увидев, что я просидела первый и второй класс на задней парте, читая принесенные из дома книжки и упорно отказываясь учиться английскому, взялась за дело сама и стала со мной читать английские книжки. Хорошо помню, как я плакала над заключительной главой книжки о рыцарях Круглого Стола и спрашивала маму, почему больше нет рыцарей на свете. На это мама ответила, что и сейчас еще есть и всегда будут на свете «рыцари духа», люди, в которых храбрость сочетается с мягкостью и учтивостью, которые готовы защищать слабых и обиженных, делиться с нуждающимися и стараются никогда не поступать несправедливо или непорядочно. «А если, – добавила она, – ты хочешь увидеть рыцаря, который живет в наше время, то посмотри на своего отца: Иван всегда был настоящим рыцарем духа».

Мамины слова произвели на меня впечатление, но не совсем меня убедили. Я нежно любила своего папу, но мне казалось, что героической фигуры из него не выйдет. В его порядочности, правда, у меня сомнений не было, а его неизменная мягкость и учтивость резко отличали его от отцов многих моих сверстников, среди которых попадались и назойливые педанты, и угрюмые самодуры. Папа никогда не произносил с важным видом напыщенных речей, не делал вид, что он непогрешим, и даже, когда он осуждал что-нибудь в моем поведении, я никогда не слышала от него злых или обидных слов. Отзывчивость к чужой беде и готовность помочь людям отличали обоих моих родителей, даже тогда, когда они сами нуждались. Со всем этим я была согласна, но вот храбрость?…

Я хорошо знала, как часто отца мучило беспокойство по пустякам; как он видел опасности там, где их, как мне казалось, вовсе не было. Он беспокоился, когда я переходила улицу, когда стояла около края платформы метро, а что касается плавания – ходить с папой на пляж было сплошное мучение: он безумно боялся, что я утону, и настаивал, чтобы я плескалась у самого берега вместе с малышами. «Какой же он рыцарь, если он совсем не храбрый? – возразила я маме. – Держу пари, что сэр Ланселот позволил бы своей дочке заплывать далеко от берега!» Мама рассмеялась и ответила, что сэр Ланселот, наверное, держал бы дочку взаперти в башне, где она бы скучала, вышивая гобелены, а это повело к разговору о женском равноправии, но, как говаривал Киплинг, это уже другая история.

По мере того, как я подрастала, этот рыцарский образ отца оставался где-то в глубине моего сознания, и время от времени я возвращалась к нему, смахивала с него пыль и рассматривала его вновь в свете своих меняющихся мироощущений. Когда у отца и его второй жены Ирины родился сын, я опять видела, с каким беспокойством папа оберегает Сережу от всяких мнимых опасностей, но теперь, уже повзрослев, я стала понимать, что человеку, перенесшему раннюю потерю матери, арест и расстрел отца, сталинский террор, нацистскую оккупацию, беженские лагеря под угрозой насильственной выдачи в сталинский ГУЛаг, можно простить пусть даже иррациональные страхи за безопасность своих детей.

Я также увидела, что хотя отец многого боялся, он, тем не менее, имел мужество следовать своим убеждениям. Его пугала физическая опасность, но я помню, как однажды в Нью-Йорке он один вошел в темный подвальный коридор, где раздавались крики о помощи, - в то время, как все остальные прохожие спешили пройти мимо.

Несмотря на то, что ему хотелось, чтобы его стихи получили более широкое распространение, он отказался от редкой возможности выпустить двуязычный сборник своих стихов в крупном американском издательстве. Дело в том, что издательство (ничего не знавшее о каком-то эмигрантском поэте Елагине) было готово его напечатать по рекомендации и с предисловием Евгения Евтушенко. Я не читала этого предисловия, но папа сказал, что в нем содержалась характеристика российской эмиграции второй волны, с которой он согласиться не мог. Отец понимал нелегкое политическое положение советского поэта и сочувствовал ему, но поставить свое имя на такой книге отказался.

Отец, как многие люди искусства, беспокоился о судьбе своего поэтического наследия и очень болезненно воспринимал негативную критику своего творчества. Однако, несмотря ни на что, в нем жила глубокая внутренняя уверенность в своей неотъемлемой принадлежности к русской литературе, и он предвидел, задолго до того, как это стало возможным, что его стихи «упадут на русскую полку».

Полетать мне по свету осколком,
Нагуляться мне по миру всласть,
Перед тем, как на русскую полку
Мне когда-нибудь звездно упасть.

Отец любил жизнь и боялся ее потерять; за несколько лет до своей смертельной болезни он написал несколько сумрачных и грустных стихов о старости и смерти, но когда ему поставили диагноз неоперабельного рака, все мы, окружавшие его, были потрясены кротким мужеством, с которым он встретил и боль, и смерть.

Когда подрастали мои дочери, и я им читала про рыцарей и драконов, я рассказывала им про рыцарство духа и говорила: «Ваш дед Иван был храбрый, нежный и веселый. Хотя ему часто бывало страшно, он не позволял страху властвовать над собой. Он старался помогать людям и жить по правде и справедливости. Он был поэтом и настоящим рыцарем духа».

____________________________
Иллюстрации:
-- Елена Матвеева с отцом
-- Обложка первой книги времени дипийского лагеря