Пушечное мясо оптом и в розницу

Игорь Зотов

Ноябрь 27, 2018



Керченские события 17 октября дали российскому обществу обильнейшую пищу для спекуляций. Версии причин хладнокровного расстрела Владиславом Росляковым своих однокашников по колледжу меняли одна другую словно в причудливом калейдоскопе. Одни – этих, кажется, большинство – находили здесь явное влияние на неокрепшее сознание Рослякова американского опыта, и, разумеется, в первую очередь трагедии 1999 года в американской школе городка Колумбайн, где двое учеников расстреляли полсотни человек и застрелились сами. Другие уверены, что убийца действовали по наушению неких «украинских фашистов»; третьи обнаружили здесь издержки «компьютерного воспитания» – игр, чатов, социальных сетей; четвертые увидели психические проблемы, пятые – психологические комплексы, шестые ссылаются на ненадлежащее воспитание, неполную семью и так далее...

Омбудсмен Татьяна Москалькова и вовсе договорилась до вещей, с точки зрения государственной идеологии, абсурдных: «Я думаю, что очень важно сегодня рассмотреть вопрос о том, чтобы поднять возрастной ценз на право приобретения оружия. Это должно быть не менее 25 лет человеку». То есть, по мнению этой уважаемой дамы, в 18 лет человек еще не имеет «социального опыта» и «устойчивого морально-нравственного ориентира в жизни», необходимого для разумного использования оружия. Правда, Москалькова явно подзабыла, что официально в пушечное мясо в России записывают именно в 18 лет, вручая юным призывникам автоматы, гранаты, штык-ножи и прочую дрянь.

Но это еще полбеды! Москалькова непростительно либо не вспомнила, либо умолчала о том, что неофициально пушечное мясо производят в стране из детей еще дошкольного возраста, наряжая их в солдатскую форму, вешая им на грудь георгиевскую ленту, а в руки вкладывая муляжи тех же автоматов и гранат. Умолчала и о том, что убийца Росляков в знаменитом еще с советских времен лагере «Артек» изучал устройство стрелкового оружия, бомб и мин.

То есть, иными словами, дама, стоящая на страже государственной правозащиты, как бы не ведает о том, что отечественный терроризм – который выдается за патриотизм – воспитывается с младых ногтей самим государством.

И тогда впору объявлять жертвой комплекса неполноценности не одного отдельно взятого Рослякова, а всю страну в целом.

В этом видится особый смысл, если сравнить керченского стрелка с нынешней так называемой «элитой» России, начиная с ее президента и спускаясь последовательно к олигархам, силовикам, депутатам, министрам, губернаторам, мэрам и так далее...

Совершенно очевидно, что все эти люди обладают теми же самыми комплексами неполноценности, что и Росляков. Он размахивает ружьем, они - «Буками» и «Булавами», держа под полой «Новичок» и полоний. И он, и они ставят силу выше права, а человеческие жизни не ставят и в грош. При этом, и он, и они претендуют на статус неких героев, которым одураченная их дьявольским кровавым напором публика, в конце концов и награждает.

Разница между ними только одна: Росляков оказался честнее – он застрелился. Эти же будут мстить и мстить, покуда хватит сил и денег. Более того, Росляков, покончив собой, оказался смелее. Они же будут гнать воспитанное ими пушечное мясо на убой – или, как они остроумно придумали, – прямиком в рай, но сами не застрелятся никогда.

Любопытно, что о том, что случится в России в 17 октября 2018 года, написал еще 117 лет тому назад обер-прокурор Святейшего Синода Константин Победоносцев в статье «Болезни нашего времени»:

«Примечательно, с какой легкостью ныне создаются репутации, проходится, или лучше сказать, обходится воспитательная дисциплина школы, получаются важные общественные должности, сопряженные со властью, раздаются знатные награды. Невежественный журнальный писака вдруг становится известным литератором и публицистом; посредственный стряпчий получает значение пресловутого оратора; шарлатан науки является ученым профессором; недоучившийся, неопытный юноша становится прокурором, судьею, правителем, составителем законодательных проектов; былинка, вчера только поднявшаяся из земли, становится на место крепкого дерева...

Все это мнимые, дутые ценности, а они возникают у нас ежедневно во множестве на житейском рынке, и владельцы их носятся с ними точь-в-точь как биржевики со своими раздутыми акциями. Многие проживут с этими ценностями весь свой век, оставаясь в сущности пустыми, мелкими, бессильными, непроизводительными людьми. Но у многих эти ценности вскоре рассыпаются в прах, и владельцы оказываются несостоятельными. Между тем самолюбие успело раздуться до неестественных размеров, претензии и потребности разрослись не в меру, желания раздражены, а в решительные минуты, когда надобно действовать, не оказывается силы, нет ни разума, ни характера, ни знания. Отсюда множество нравственных банкротств, которые происходят в своем роде от тех же причин, как и банкротства в сфере экономической.

Трудно исчислить, сколько гибнет сил в наше время от неправильного, уродливого, случайного их распределения, от неправильного обращения всяческих капиталов на нашем рынке. В результате являются люди молодые, но уже надломленные, искалеченные, разбитые жизнью. Иные не выносят тяготы своей и, подобно сосуду, неравномерно нагретому, лопаются: в нетерпении они оканчивают жизнь самоубийством, которое, по-видимому, недорого стоит человеку, когда он привык себя одного ставить центром своего бытия, мерить его материальной мерой, и чувствует, что мера эта ускользает от него, и расчеты его спутались.

Другие бродят по свету, умножая собою число недовольных, раздраженных, возмущенных против жизни и общества: беда, если их накопится слишком много, и откроются им случаи выместить свою злобу и удовлетворить свою похоть...»

Убежденный консерватор и государственник, Победоносцев, однако, свои верные наблюдения выводит из совершенно ложных причин, полагая виной всему разложение традиционного сословного общества и заразу свободомыслия, пришедшую с клятого Запада. То ли дело было раньше!

«Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерой, не спешили расширять судьбу свою и ее горизонты. Их сдерживало свое место, свое дело и сознание долга, соединенного с местом и делом. Глядя на других, широко живущих в свое удовольствие, маленькие люди думали: где нам? - и на этой невозможности успокаивались. Ныне эта невозможность стала возможностью, доступною воображению каждого. Всякий рядовой мечтает попасть в генералы фортуны, попасть не трудом, не службою, не исполнением дела и действительным отличием, но попасть случаем и внезапной наживой...»

Ровно то же самое можно услышать и сегодня: то ли дело в СССР, когда всяк сверчок отлично знал свой шесток и не высовывался. Но хлынул мутный поток Перестройки, и все полетело вверх тормашками.

Да нет, тормашками вверх в России летят все по-настоящему демократические помыслы, побуждения и деятельные попытки освободиться от оков государственного рабства. Государство же своей хватки не ослабляет – чуть что, и прижмет мгновенно: Росгвардией ли, басманным ли правосудием, законом, налогом, ракетой, ядом, пенсионной реформой...

Именно поэтому и неправы те, кто сравнивает Керчь с Колумбайном. Если американский расстрел действительно можно объяснить индивидуальным нравственным кризисом учинивших его подростков, то крымский – прямым образом следует из государственных мерзостей российской жизни.