Памяти Арсения Рогинского (1946 – 2017) / Zum Tod von Arsenij Roginskij (1946 – 2017)

Йенс Зигерт / Jens Siegert

Январь 30, 2018



Арсений Рогинский был ребенком ГУЛАГа. В буквальном смысле. Он родился 30 марта 1946 года в больнице исправительной колонии в Вельске Архангельской области. Его родители встретились в ссылке на севере. Его отец, ленинградский инженер, был приговорен к тюремному заключению в 1938 году - и снова в 1951 году. В 1956 году отец умер в лагере, и Арсений Рогинский вернулся с матерью в Ленинград.
Будучи сыном узника ГУЛага и как еврей, он не смог учиться в Ленинграде в начале 1960-х годов. Поэтому он обратился на факультет истории и филологии Тартуского университета в Эстонии. Там, на периферии Советской империи, войдя в окружение семиотика Юрия Лотмана, многие молодые люди нашли возможность учебы, которую не могли получить в другом месте по политическим соображениям.
После окончания учебы Арсений Рогинский вернулся в Ленинград. Там он работал до конца 1970-х годов библиографом и преподавателем русского языка и литературы в вечерней школе. Его главным интересом, однако, уже тогда была история репрессий, начина с истории русской социал-демократии и российских революционеров. Арсений Рогинский узнал, что один из основателей «Социал-демократического молодежного центра» Марк Левин вернулся в Ленинград, свой родной город, после более чем 30-летнего тюремного заключения и ссылки. Левин стал его политическим отцом. Через него Арсений Рогинский связался со многими политически преследовавшимися в сталинскую эпоху и начал сбор информации о политических преследованиях в Советском Союзе.
Вскоре он пошел дальше простого сбора информации. С 1975 года Арсений Рогинский опубликовал результаты своей работы в самиздатской антологии «Память», редактором которой он де-факто стал. Как и в отношении других диссидентов того времени, внимание КГБ не заставило себя ждать. В 1979 году была обыскана квартира Рогинского в Ленинграде. Ясное предупреждение. Затем, весной 1981 года, секретная служба намекнула, что лучше покинуть страну. Арсений Рогинский решил не эмигрировать (что неизбежно означало бы разрыв со страной, как ясно показали многие другие примеры). В результате он был арестован и осужден за предполагаемую «фальсификацию документа» на четыре года лагеря усиленного режима. Его последние слова в суде - больше, чем слова, это основополагающий манифест научной советской (или, скорее, русской) историографии. Текст вскоре был опубликован в парижской газете «Русская мысль» под заголовком «Положение историка в Советском Союзе ".
Лагерный опыт изменил жизнь Рогинского. Это был важный, если не даже фундаментальный, опыт, который тесно связал его с тем, что можно назвать «реальной жизнью» в России. Он освободил его от соблазна жить в России в рамках круга, описываемого непереводимым термином «интеллигенция». Позже Рогинский писал об этом так: «Когда я был арестован, я знал больше, чем кто-либо другой о ГУЛаге. Но когда я попал в камеру, я понял, что ничего не знаю. <…> Поведение в отношении охранников и администрации тюрьмы оказалось очень простым делом. <…> Но я снова оказался в огромном криминальном мире под названием Россия». И далее: Солженицын и Шаламов, которых он читал, конечно, перед тюремным заключением, во всем своем ужасе описали ГУЛаг. Но они не давали инструкций, «как тут стоять, сидеть и говорить».
В отличие от большинства других диссидентов, Арсений Рогинский не был осужден по «политической» статье. Соответственно, его не держали вместе с другими диссидентами, он был в так называемом «преступном мире» предоставлен сам себе. Будучи «трудным» заключенным, выступая не только за свои права, но и за права других заключенных, он несколько раз переводился в другие учреждения. Результат - пять лагерей за четыре года.
Во время его пребывания в лагере поочередно Брежнев, Андропов и Черненко умерли. Летом 1985 года, когда Арсений Рогинский был освобожден, Михаил Горбачев был уже генеральным секретарем (ЦК) КПСС. Освободившись (общая фраза, которая в данном случае не совсем соответствует действительности), он продолжает работу, которую ему пришлось прервать. Времена изменились быстро. Смерть Анатолия Марченко 8 декабря 1986 года после 117 дней голодовки за освобождение всех политических заключенных в Советском Союзе в тюрьме маленького городка Чистополь в Татарстане стала именно началом.
При создании «Мемориала» в январе 1989 года Арсений Рогинский уже играл в нем ведущую роль, хотя он был скорее на заднем плане. В начале 1990-х годов, когда относительно либерально избранный Верховный Совет начал играть важную роль, он сосредоточился на двух вещах: реформе тюрем и законе о реабилитации преследуемых по политическим причинам. По словам других заинтересованных сторон, в формулировании обоих законов он играл ведущую роль «эксперта» (коим он был и в некотором эмпатическом смысле).
Реформа тюрем привела меня к встрече с Арсением Рогинским. Странно, но я точно не помню, при каких обстоятельствах это было. Это было в Кельне в 1991 году в Фонде Генриха Бёлля. Арсений Рогинский вместе с Еленой Шемковой и Олегом Орловым приехал в Германию по приглашению фонда, чтобы познакомиться с тюремной системой Германии в туре по тюрьмам Северного Рейна-Вестфалии. Я был начинающим 30-летним журналистом, другом Фонда Генриха Бёлля и сделал радиопередачу о так называемых «остарбайтерах». Интервью мне дала Елена Шемкова. Я не могу вспомнить Арсения Рогинского. Это странно. Ибо он, должно быть, уже был лидером.
С другой стороны, это логично. Потому что одна из первых вещей, которые поразили меня в Арсении Рогинском, а затем в Москве в «Мемориале», это то, что он любил оставаться на заднем плане. Арсений Рогинский лидировал, в первую очередь, через свой авторитет, знания и умение. Этот стиль руководства, похоже, исходил из глубокого опыта. Из опыта диссидентства, а также от опыта бытования в лагере. Этот стиль (если можно назвать это вообще «стилем») был вызван не только практическими соображениями. Он объяснялся глубокой демократической убежденностью и уважением к каждому человеку.
Насколько я понимаю, современная демократическая внутренняя структура «Мемориала» также является продуктом глубокого демократического отношения Арсения (как, конечно, и многих других друзей). Это делает «Мемориал» не только носителем глубокого и профессионального контента, но и одновременно гибкой и стабильной организацией. Более того, эта внутренняя живость, а иногда и противоречивость является одним из важнейших условий стабильности Мемориала.
Работа в «Мемориале», неправительственной организации, приобретала, тем временем, свое особое значение. Не позднее 1993 года, с обстрелом парламента в Москве, предпринятым президентом Ельциным, и с Чеченской войной, которая началась в декабре 1994 года, «медовый месяц» между новыми НПО и (также новым) российским государством закончился. Последовало то, что я хотел бы назвать второй и третьей политизацией Арсения Рогинского (не отрицая, что он, несомненно, уже был политическим и стратегическим мыслителем и важнейшим действующим лицом). Я придерживаюсь этой формулировки - «третья политизация», она была тесно связана с отчуждением, упомянутым ранее в связи с президентством Ельцина. Это были три этапа: парламентская бомбардировка, Чеченская война и президентские выборы 1996 года. Во всех этих случаях Арсений Рогинский оказался в резкой оппозиции формально демократическому российскому государству. Во всех трех случаях возник вопрос о взаимосвязи между этической целостностью и политическими возможностями. «Политическая составляющая» Рогинского также выражала тот факт, что он (и не в последнюю очередь под его влиянием «Мемориал») дал разные ответы во всех трех случаях: в первом случае - осуждение методов (бомбардировка, гражданская война в Москве) и критика парламентских путчистов. При оценке Чеченской войны – резкая и фундаментальная критика государства. На президентских выборах - трудный баланс плюсов и минусов и призыв к Борису Ельцину сделать все, чтобы не допустить возвращения коммунистов к власти. Но всегда, и это важно, для Арсения Рогинского было важно публично обсуждать и объяснять свою позицию и его путь к ней.
Уже в 90-е годы меня раздражали многие НПО в России, в том числе Арсений Рогинский, за их «политическую работу». Этот мой упрек всегда отчаянно отвергался. «Политическая работа» считалась грязной, аморальной и опасной в кругах НПО. Это изменилось в конце десятилетия, когда политика догнала НПО. При новом президенте Путине НПО быстро стали одной из групп, подчиненных государству, - если они не хотели попасть в беду. Бытовавшая до тех пор «отдаленность от политики» НПО стала наивной и даже опасной.
Арсений Рогинский признал это одним из первых. Вместе с другими он быстро начал организовывать защиту российских НПО - практически, а также политически. Первым важным символическим выражением этих изменений стала так называемая «Воскресенская конвенция», которая была принята осенью 2000 года и не известна публично. В этой статье, подписанной многочисленными партнерскими организациями Фонда Генриха Бёлля и отдельными частными лицами, насколько я знаю, впервые в России, НПО из разных областей (экологи и правозащитники, женские группы и защитники прав человека) прямо и публично подтвердили солидарность с ожидавшимися нападками государства. Автором идеи этого демонстративного акта солидарности был Арсений Рогинский. Это яркий пример «практических категорий», о которых он думал, и о том важном значении, которое он придавал построению горизонтальных структур - и доверия.
Важнейшим (для России) практическим выражением этой солидарности со стороны НПО стала основанная примерно в то же время «Народная ассамблея», круглый стол известных российских общественных организаций. Кремль быстро признал Народную Ассамблею де-факто в качестве партнера по переговорам в вопросах гражданского общества. Важную роль сыграл личный авторитет Арсения Рогинского, а также нескольких других участников «Народной Ассамблеи». Таким образом, в России при активном участии Рогинского, с одной стороны, НПО были де-факто созданы как политические субъекты, и, с другой стороны, они сами стали осознавать эту политическую роль.
Все это было важно для него, хоть и не главным. Небольшую благодарственную речь в ответ на поздравления и подарки к своему семидесятилетию 30 марта 2016 года он начал с признания, что его жизнь делится на две части: всевозможные мелочи, такие, как время диссидентства, лагерь, различные статьи и публикации и научная работа, с одной стороны, и одна большая, очень важная вещь, а именно «Мемориал». Не в последнюю очередь «Мемориал» состоялся благодаря его личной силе и честность (не говоря уже о богатстве идей и отказе от идеологии). Именно это сделало «Мемориал» для российского общества экспертом в вопросах трактовки тоталитарного прошлого России. Даже российское государство должно было считаться с этим и считается до сих пор. Без «Мемориала», без личного благословения Арсения Рогинского, инициативы в этой области имели бы привкус неистинности. Просмотрим, изменится ли это после его смерти.
Помимо несомненных знаний и острого интеллекта, далеко идущее влияние Арсения Рогинского могло быть связано с другим, довольно редким признаком его великой целостности. Это, наверное, самое сложное в России сегодня: я знаю многих людей, которым не нравился Арсений Рогинский, которые считали его противником и, возможно, даже врагом. Но никто не сомневался в его искренности.

Перевод с немецкого - А. Турбин

 

Zum Tod von Arsenij Roginskij (1946 – 2017)
Jens Siegert

Arsenij Roginskij war ein Kind des Gulags. Buchstäblich. Er wurde am 30. März 1946 im Lagerkrankenhaus einer Strafkolonie in Welsk im Gebiet Archangelsk geboren. Seine Eltern hatten sich in der Verbannung im Norden kennen gelernt. Sein Vater, ein Ingenieur aus Leningrad war 1938 und dann wieder 1951 zu Lagerhaft verurteilt worden. 1956 starb der Vater im Lager und Arsenij Roginskij kehrte mit seiner Mutter zusammen nach Leningrad zurück.

Als Sohn eines Gulaghäftlings und als Jude war es ihm Anfang der 1960er Jahre nicht möglich, in Leningrad einen Studienplatz zu bekommen. Daher bewarb er sich an der historisch-philologischen Fakultät der Universität Tartu in Estland. Dort, an der Peripherie des sowjetischen Imperiums und im Umkreis des Semiotikers Jurij Lotman, fanden viele junge Menschen einen Studienplatz, die aus politischen Gründen anderswo abgelehnt worden waren.

Nach dem Studium kehrte Arsenij Roginskij nach Leningrad zurück. Dort arbeitete er bis zum Ende der 1970er Jahre als Bibliograph und Lehrer für russische Sprache und Literatur an einer Abendschule. Sein Hauptinteresse galt aber schon damals der sowjetischen Repressionsgeschichte, am Anfang der Geschichte der russischen Sozialdemokratie, insbesondere der Sowzialrevolutionäre. Arsenij Roginskij hatte erfahren, dass einer der Gründer des „Sozialdemokratischen Jugendzentrums“, Mark Lewin, nach mehr als 30 Jahren Lagerhaft und Verbannung in seine Geburtsstadt Leningrad zurück gelehrt war. Lewin wurde sein politischer Ziehvater. Arsenij Roginskij bekam durch ihn Kontakt zu vielen politisch Verfolgten der Stalinzeit und begann, was er sein ganzes Leben nicht mehr lassen sollte: das Sammeln von Informationen über politische Verfolgung in der Sowjetunion.

Bald blieb es nicht mehr beim Sammeln. Ab 1975 veröffentlichte Arsenij Roginskij Ergebnisse seiner Arbeit im Samisdat-Sammelband „Pamjat“, dessen Herausgeber er faktisch wurde. Wie bei vielen anderen Dissidenten jener Zeit, ließ die Aufmerksamkeit des KGB nicht auf sich warten. 1979 wurde Roginskijs Wohnung in Leningrad durchsucht. Eine deutliche Warnung. Im Frühjahr 1981 dann, bedeutete ihm der Geheimdienst, dass es besser sein könne, das Land zu verlassen. Arsenij Roginskij entschied sich, nicht zu emigrieren (was ein Verlassen des Landes unweigerlich bedeutet hätte, wie viele andere Beispiel deutlich zeigten). Daraufhin wurde er verhaftet und wegen angeblicher „Dokumentenfälschung“ zu vier Jahren verschärfter Lagerhaft verurteilt. Seine letzten Worte vor Gericht, ein, ich fürchte dieses große Wort nicht, Neugründungsmanifest einer wissenschaftlichen Ansprüchen genügenden sowjetischen (oder wohl besser: russischen) Geschichtsschreibung, wurde kurze Zeit später in den in Paris erscheinenden Zeitung „Russkaja Mysl“ unter der Überschrift „Die Lage des Historikers in der Sowjetunion“ veröffentlicht.

Die Lagererfahrung veränderte Roginskijs Leben. Sie war ein wichtiges, um nicht zu sagen fundamentales Erlebnis, das ihn eng mit dem verband, was man das „echte Leben“ in Russland nennen könnte. Sie enthob ihn der Versuchung, sich in dem einzurichten, was in Russland unübersetzbar „Intelligenzija“ genannt wird. Roginskij selbst berichtete später darüber so: „Ich wusste mehr als alle andere über den Gulag, als ich verhaftet wurde. Aber als ich in die Zelle kam, merkte ich, dass ich überhaupt nichts weiß. <...> Das Verhalten den Wächtern und der Gefängnisverwaltung gegenüber ist das Einfachste. <...> Aber ich habe mich in einer riesigen Verbrecherwelt wieder gefunden mit dem Namen Russland.“ Und weiter: Solschenizyn und Schalamow, die er vor seiner Haft natürlich gelesene hatte, hätten den Gulag zwar in all seiner Schrecklichkeit beschrieben. Aber das habe nicht darauf vorbereitet zu wissen, „wie man zu stehen, zu sitzen, zu sprechen hat“.

Im Unterschied zu den meisten anderen Dissidenten, war Arsenij Roginskij nicht aufgrund eines „politischen“ Paragraphen verurteilt worden. Entsprechend wurde er auch nicht zusammen mit anderen Dissidenten in Lagern gehalten, sondern war in der von ihm so bezeichneten „Verbrecherwelt“ auf sich selbst gestellt. Als „schwieriger“ Gefangener, der sich nicht nur für seine Rechte, sondern auch für die Rechte von Mitgefangenen einsetzte, wurde er mehrfach verlegt. Fünf Lager in vier Jahren waren die Folge.

Während der Zeit im Lager starben Breschnjew, Andropow und Tschernjenko. Als Arsenij Roginskij im Sommer 1985 entlassen wurde, war bereits Michail Gorbatschow KPdSU-Generalsekretär. Erneut in Freiheit (eine übliche Phrase, die aber in diesem Fall nicht wirklich zutrifft) setzt er seine Arbeit dort fort, wo er sie hatte unterbrechen müssen. Die Zeiten änderten sich schnell. Nach dem Tod Anatolij Martschenkos am 8. Dezember 1986 nach 117 Tagen Hungerstreik für die Freilassung aller politischen Gefangenen in der Sowjetunion im Gefängnis der Kleinstadt Tschistopol in Tatarstan, beginnt genau das.

An der Gründung Memorials im Januar 1989 war Arsenij Roginskij bereits führend beteiligt, auch wenn er mehr im Hintergrund agierte. In den frühen 1990er Jahren, in denen vor allem der 1990 relativ frei gewählte Oberste Sowjet eine große Rolle spielte, beschäftigt er sich vor allem mit zwei Dingen: der Verabschiedung einer Gefängnisreform und eines Gesetzes zur Rehabilitierung politisch Verfolgter. Bei der Formulierung beider Gesetze spielte er nach Aussage anderer Beteiligter, als, wie man heute so sagt, „Experte“ (der er ja tatsächlich sogar in einem emphatischen Sinne war) eine führende Rolle.

Die Gefängnisreform führte auch dazu, dass ich Arsenij Roginskij kennenlernte. Seltsam ist, dass ich mich nicht genau daran erinnern kann. Das war 1991 in Köln in der Heinrich Böll Stiftung. Arsenij Roginskij war, zusammen mit Jelena Schemkowa und Oleg Orlow auf Einladung der Stiftung nach Deutschland gekommen, um auf einer „Gefängnistour“ durch Nordrhein-Westfälische Strafanstalten den deutschen Strafvollzug kennenzulernen. Ich war ein beginnender Journalist, Anfang 30, Freund der Heinrich Böll Stiftung und machte eine Radioreportage über die sogenannten „Ostarbeiter“. Das Interview dazu gab mir Jelena Schemkowa. An Arsenij Roginskij kann ich mich nicht erinnern. Das ist komisch. Denn er muss auch damals bereits der Kopf des Ganzen gewesen sein.

Andererseits passt das aber auch. Denn einer der ersten Dinge, die mir an Arsenij Roginskij aufgefallen sind, später dann schon in Moskau bei Memorial, ist, dass er gern im Hintergrund blieb. Arsenij Roginskij führte nach innen und nach außen vor allem durch Autorität, Wissen und Geschick. Dieser Führungsstil scheint mir aus tiefer Erfahrung zu kommen. Aus der Erfahrung der Dissidentenzeit ebenso wie aus der existenziellen Erfahrung im Lager. Dieser Stil (wenn man das überhaupt „Stil“ nennen kann) hatte bei Roginskij aber nicht nur praktische Gründe. Er entsprang auch einer tiefen demokratischen Überzeugung und Respekt vor jedem einzelnen Menschen.

Soweit ich das verstehe, ist auch die heutige, demokratische innere Struktur von Memorial ein Produkt dieser durch und durch demokratischen Haltung Arsenijs (wie selbstverständlich auch vieler anderer Freundinnen und Freunde dort). Sie macht Memorial, neben der unermüdlichen und professionellen inhaltlichen Arbeit gleichzeitig beweglich und stabil. Besser noch: Diese innere Lebendigkeit und mitunter auch Widersprüchlichkeit ist eine der wichtigsten Bedingungen der Stabilität von Memorial.

Die Arbeit bei und mit Memorial als Nichtregierungsorganisation spielt hier auch eine große Rolle. Spätestens ab 1993 mit der von Präsident Jelzin befohlenen Beschießung des Parlaments in Moskau und dem im Dezember 1994 beginnenden Tschetschenienkrieg, waren die Flitterwochen zwischen den neuen NGOs und dem (ebenfalls neuen) russischen Staat schon wieder vorbei. Es folgte, was ich die zweite und dritte Politisierung von Arsenij Roginskij nennen möchte (wobei damit nicht in Abrede gestellt, sondern eher unterstrichen werden soll, dass er fraglos bereits vorher ein höchst politischer und strategischer Denker und vor allem Akteur gewesen ist).

Die, ich bleibe bei dieser Formulierung, „zweite Politisierung“ hing eng mit der bereits erwähnten Entfremdung mit der Jelzin-Präsidentschaft zusammen. Sie hatte drei Etappen: die Parlamentsbeschießung, den Tschetschenienkrieg und die Präsidentenwahlen 1996. In all diesen Fällen fand sich Arsenij Roginskij in scharfer Opposition zum nun formal demokratischen russischen Staat wieder. In allen drei Fällen stellte sich die Frage nach dem Verhältnis von ethischer Integrität und politischer Opportunität. Das Politische in Roginskij drückte sich auch darin aus, dass er (und nicht zuletzt unter seinem Einfluss auch Memorial) in allen drei Fällen unterschiedliche Antworten gab: Im ersten Fall eine Verurteilung der Methoden (Beschießung, Bürgerkrieg in Moskau) des Staates bei gleichzeitiger Kritik der Parlamentsputschisten. Im Tschetschenienkrieg harte und grundsätzliche Kritik des Staates. Bei den Präsidentenwahlen ein schwieriges Abwägen des Für und Wider und ein Aufruf für Boris Jelzin zu stimmen, um eine Wiederkehr der Kommunisten an die Macht zu verhindern. Immer aber, und das ist wesentlich, war es für Arsenij Roginskij immer außerordentlich wichtig, die eigene Position und den Weg zu ihr öffentlich zu diskutieren und zu erklären.

Ich habe schon in diesen 1990er Jahren viele NGO-Leute in Russland, darunter auch Arsenij Roginskij, damit genervt, dass sie „politische Arbeit“ machen würden. Das wurde immer heftig abgewehrt. „Politische Arbeit“ galt in NGO-Kreisen als dreckig, unmoralisch und gefährlich. Das änderte sich zum Ende des Jahrzehnts als die Politik die NGOs einholte. Unter dem neuen Präsidenten Putin wurden NGOs schnell zu einer der Gruppen, die sich dem Staat unterzuordnen haben, wollten sie keinen Ärger bekommen. Die bisherige „Politikferne“ der NGOs war nun naiv und sogar gefährlich geworden.

Arsenij Roginskij erkannte das als einer der ersten. Zusammen mit anderen begann er rasch die Verteidigung der russischen NGOs zu organisieren – und zwar praktisch ebenso wie symbolisch, also wieder politisch. Erster wichtiger symbolischer Ausdruck dieser Veränderungen war die im Herbst 2000 verabschiedete, öffentlich nicht sehr bekannte sogenannte „Woskresensker Konvention“. In diesem von zahlreichen Partnerorganisationen der Heinrich Böll Stiftung und Einzelpersonen unterschriebenen Papier versicherten sich, soweit ich weiß erstmals in Russland, NGOs aus unterschiedlichen inhaltlichen Bereichen, Ökologen und Menschenrechtler, Frauengruppen und Verbraucherschützer ausdrücklich und öffentlich Solidarität gegen mögliche staatliche Angriffe. Die Idee zu diesem demonstrativen Akt von Solidarität stammte von Arsenij Roginskij. Sie ist ein anschauliches Beispiel in welch praktischen Kategorien er dachte und welchen Stellenwert er dem Aufbau von horizontalen Strukturen und Vertrauen gab.

Wichtigster praktischer Ausdruck dieser (für Russland) neuen NGO-Solidarität war die etwa zeitgleich gegründete „Narodnaja Assambleja“, ein Runder Tisch bekannter russischer NGO-Leute. Der Kreml erkannte die Narodnaja Assambleja sehr schnell de facto als Verhandlungspartnerin in zivilgesellschaftlichen Angelegenheiten an. Die persönliche Autorität von Arsenij Roginskij wie einiger weniger andere Teilnehmer und Teilnehmerinnen der Narodnaja Assambleja spielten dabei eine entscheidende Rolle. Auf diese Weise wurden in Russland, mit Roginskijs führender Hilfe, einerseits NGOs de facto als politische Subjekte etabliert und sich anderseits dieser Rolle auch selbst gewahr.

Doch all das war ihm wichtig, wenn auch eher Beiwerk. Eine kleine Dankesrede nach Gratulationen und Geschenken zu seinem 70. Geburtstag am 30. März 2016 begann er mit dem Bekenntnis, sein Leben teile sich in zwei Stücke, allerlei Kleinigkeiten wie die Dissidentenzeit, das Lager, verschiedene Artikel und Veröffentlichungen und wissenschaftliche Arbeit einerseits und einer großen, wirklich wichtigen Sache, nämlich Memorial. Es ist nicht zuletzt seine persönliche Autorität und Integrität (vom Ideenreichtum und er ideologischen Unterfütterung der Arbeit von Memorial nicht zu reden), die Memorial in der russischen Gesellschaft zu der Instanz in Fragen der totalitären Vergangenheit Russlands gemacht hat. Selbst der russische Staat rechnete damit und hat damit zu rechnen. Ohne Memorials eher wohl noch ohne Arsenij Roginskijs persönlichen Segen haftet Initiativen auf diesem Gebiet den Ruch des Unechten an. Ob sich das nach seinem Tod ändert, werden wir sehen.

Neben seinem unzweifelhaften Wissen und seiner scharfen Intelligenz lag der weitreichende Einfluss von Arsenij Roginskij vielleicht noch an einer anderen, durchaus raren Eigenschaft, seiner großen Integrität. Denn das ist wohl mit das Schwierigste heute in Russland: Ich kennen viele Menschen, die Arsenij Roginskij nicht mochten, ihn als Gegner, ja vielleicht gar als Feind betrachteten. Aber niemand bezweifelte seine Aufrichtigkeit.