ПАМЯТИ АНДРЕЯ БИТОВА (1937-2018)

Декабрь 27, 2018



3 декабря 2018 года в Москве скончался Андрей Георгиевич Битов, русский писатель.

Он родился в Ленинграде в страшном для страны 1937-м, в год Большого террора. Его жизнь вобрала в себя все драмы и надежды его народа.

Из Ленинградского горного института, куда Андрей послупил в положенный на то срок, его исключили за протест против казни лидеров Венгерского восстания 1956-го - участники литобъединения символически сожгли литературный сборник, в который входили, в том числе, и первые рассказы Битова. Отслужив, он восстанавливается в интитуте, оканчивает его – но к тому времени ему самому уже понятно, что его призвание – литература. Он пишет стихи, прозу. В 1965 году становится членом Союза писателей. С 1960 по 1978 год вышло около десяти книг его прозы. В 1978 году в США был опубликован роман Андрея Битова «Пушкинский дом». Это стало началом нового эстетического направления в русской литературе. В 1979 году Битов – участник бесцензурного литературного альманаха «Метрополь». И с этого года его имя оказывается под запретом в СССР. Но его жизнь писателя вновь продолжилась в самиздате.

С Перестройкой издательская судьба его произведений меняется. За этот период выходит больше его книг, чем за всю предыдущую творческую деятельность. Он активно участвует в литературном и общественном движении России, выезжает за границу с лекциями, в том числе – в знаменитую Русскую школу в Норвиче, Вермонт. В 1988 году он - один из создателей Российского ПЕНа, с 1991-го – его президент.

Андрей Георгиевич Битов преподает в Литературном институте, издает новые книги. В марте 2014 года, в свете аннексии Крыма, вместе с другими известными деятелями науки и культуры России Андрей Битов в Открытом письме выразил свое несогласие с политикой российской власти. Впрочем, писатель по природе своей, он бежал от политики, - да она догоняла и хватала его своими грязными ручонками...

За годы творчества Андрей Битов стал лауреатом многочисленных российских и международных премий. Ему присуждена Пушкинская премия фонда А. Тепфера (Германия), Государственная премия Российской Федерации за роман «Улетающий Монахов», орден «За заслуги в искусстве и литературе» (Франция) и др. «Битов открыл новую область исследования, при этом обнаружив абсолютный уровень в слове», - писал о нем российский поэт и критик Юрий Карабчиевский.

Прах писателя захоронен на его родине, в Санкт-Петербурге, на Шуваловском кладбище. «Новый Журнал» выражает свои соболезнования родным и близким покойного.

Редакция «Нового Журнала»

ПАМЯТИ ДРУГА

Владимир Нузов

Он родился в Ленинграде, в приснопамятном 37-м году. «Успел» пожить в осажденном городе, был «блокадником». Окончил Горный институт, но первые опубликованные рассказы привлекли внимание известной ленинградской писательницы Веры Федоровны Пановой. Высшие литературные курсы в Москве сделали его одним из многих советских людей, «метавшихся» между двумя столицами.

Никто так точно не описал моей первой несчастной влюбленности, как он. Это были его «Дни человека». Потом я прочитал едва ли не всё, что он написал: «Пушкинский дом», «Уроки Армении», «Улетающий Монахов», «Семь путешествий»... Ставлю многоточие, потому что любой его текст - кладезь мудрости, пример высочайшей требовательности к себе как писателю. Не побоюсь громких слов, назвав его классиком современной русской литературы... О многом говорит присужденная ему в девяностые годы ушедшего века Пушкинская премия...

Помню, как пригласил его на литературное объединение «Магистраль», руководимое поэтом Григорием Михайловичем Левиным. На следующем после визита Андрея занятии Григорий Михайлович сказал: «Со временем на этом здании (то был, к слову сказать, ЦДКЖ - Центральный дом культуры железнодорожников) будет висеть мемориальная доска в честь Андрея Георгиевича Битова». Дай-то Бог!

Несколько лет он был президентом российского ПЕН-Центра - на эту должность Битова рекомендовал первый президент этого Центра - Анатолий Наумович Рыбаков. Надо сказать, что в бытность Битова президентом ПЕНа, благодаря его непререкаемому авторитету организация расцвела, писатели стремились туда.

Андрей был настоящий ленинградец: мягкий, обходительный, интеллигентнейший человек. Он гордился тем, что родился в день основания родного города. Последний раз я слышал его прекрасный голос в мае сего года, когда по телефону поздравил его с днем рождения. Увы, тот днгь рождения оказался последним.

Вечная память, Андрей.

РОМАН-РУЛОН

Леонид Бахнов

Тогда, в 70-е эти двое – Андрей Битов и Юрий Трифонов – шли для меня через запятую. Два лучших прозаика, два властителя дум.

Но не у всех было так. Довольно многие их противопоставляли. В том смысле, что Битов – это да, он открыл нового героя, новые смыслы, новую эстетику. А Трифонов – что Трифонов? Вроде, смелый, но говорит лишь то, что дозволяют сказать, и вообще – «витринный» писатель, и печатают-то его только для того, чтобы предъявить Западу нашу свободу слова. Темнит, недоговаривает, намекает… Мутный тип, одним словом.

И такая репутация держалась за Трифоновым долго, вплоть до перестройки, а потом о нем на много лет вообще забыли. Лет через пятнадцать, слава богу, вспомнили, увидели, что он писатель не только смелый, но еще и экзистенциальный, стали ставить в один ряд с Чеховым. Так что теперь уже глупо, да и ни к чему спорить о том, кто из них был лидером в читательских головах – Трифонов или Битов. Тем более, уже и Битов ушел, пережив Трифонова почти на тридцать лет и даже написав о встречах с ним некий мемуар к его 90-летию («Пересечение параллелей», в книге «Отблеск личности». – М., «Галерия», 2015). Но в ту пору, о которой я говорю, они определенно соперничали в глазах читателей. Помню, даже такой тонкий ценитель литературы, как Юрий Карабчиевский, автор «тамиздатской» статьи о Битове, только недружелюбно пожал плечами, когда я заговорил с ним о Трифонове.

Интересно, что оба они, в общем-то, не были шестидесятниками. Времена их славы пришлись на следующее десятилетие, «глухую пору листопада». Изменился читатель, устал ждать милостей от природы, а взять их у нее не было ни сил, ни возможностей. Изменилась не то чтобы цензура, но отношения писателя с государством и публикой. Публика хотела подтекстов и глубины. Изменились интонация времени и интонация литературы.

Битов и Трифонов четко уловили слом времени. Можно сказать, приспособились к нему. И сделали интонацию 70-х.

Одной и составных того воздуха было ожидание их новых вещей.

Как-то так получилось, что я занимался в семинарах у того и у другого. Сначала у Трифонова – это была литературная студия, кажется, при ЦК комсомола. Потом эту студию закрыли, но появилась знаменитая «Зеленая лампа» при журнале «Юность». Там были семинары прозы, поэзии и, кажется, драматургии. Прозу сначала вел Фазиль Искандер, через год его заменил Битов.

После обстоятельного, умевшего всех выслушать и погасить страсти Трифонова, горячо мной любимый Искандер не выглядел блестящим педагогом. Его мучили депрессии и вообще несостыковка с миром; было видно, что ему не до нас. Андрею Георгиевичу, кажется, тоже было не слишком до нас, особенно во время последних занятий, пришедшихся на пик истории с «Метрополем».

Однако он умел завораживать. Начинал с банальных, вроде бы, истин, потом обескураживал парадоксом, покажется мало – еще одним, а дальше, подчинив себе публику, наматывал и наматывал круги на какую-нибудь тему, при этом не могу поручиться, что тема это не возникала спонтанно, вот прямо у нас на глазах. О текстах, которые обсуждались, уже к середине народ забывал. Как бы то ни было, польза от этого имелась, хотя бы оттого, что «гуру» будил мозги. И, кстати, попутно обогащал их какими-нибудь, подчас неожиданными, сведениями из разных областей.

Чем так завораживала его проза? Нас, еще не читавших «Пушкинский дом»? Наверное прежде всего свежестью. Непривычностью. Вроде, не было в ней ничего напрямую антисоветского, даже намеков не было. Но – пристальный и, главное, свободный взгляд. Но герои, но темы… И даже названия. Первая его книга, которую я читал, называлась «Аптекарский остров». Тут не в петербургской (тогда – ленинградской) топонимике дело. А в том, что – остров! Один посреди, отдельный… А его ранний, мгновенно сделавшийся «хрестоматийным» рассказ «Пенелопа»? О чем он – прямо посреди строительства социализма? Действительность двоится, правильное делается непонятным, неожиданный характер являет неодолимую правоту...

Или Левушка Одоевцев – откуда он такой взялся в нашей литературе с ее типическими характерами в типических обстоятельствах? Его отношения с Фаиной, в которых и завзятый психолог ногу сломит? Митишатьев, не умеющий двухкопеечную монетку бросить в телефон-автомат?

А его «Уроки Армении»! Подобной глубины осмысление я помнил только в книге Василия Гроссмана «Добро вам!» (ее, как я позже узнал, жестоко отцензурировали). Ну и у Мандельштама.

И бесконечное, я бы сказал, безнадежное лущение всякой ситуации, всякого движения мысли и сердца на составные элементы, чтобы «дойти до самой сути».

Рефлексия. Это было то, что необходимо. Кругом полный стабилизец и идеологическая чистота. Что еще остается, как не вникать в себя и в окружающую действительность, раздумывать над ее не всегда одухотворяющими подробностями? Тоже своего рода лечение.

Битов удивительно чувствовал своих героев – и Левушку, и его «двойника» Монахова, и ту же Фаину. Любил ли он их? Не знаю. Но препарировал – будь здоров!

Откуда он вообще такой взялся? Кто были его учителя? Явно не те, что у большинства.

Набокова до перестройки не издавали. Западных философов мы знали только по цитатам из ругательных книг и статей. «Пушкинский дом» я прочитал (не следует преуменьшать хождение «там-» и самиздата среди условно интеллигентной публики) задолго до его издания на родине – и прибалдел. Так вот оно то, чем дышали его сочинения, что пряталось между строк в кусках, разрешенных для публики! Ну и что с того, что в его прозе «ночевал» Набоков (его я прочитал много позже)? Мало у кого «ночевали» Пушкин, Толстой, Бунин?

...Битов обладал чувством юмора. Я служил в журнале «Литературное обозрение», как-то собирал материалы о том, что думают писатели о читателях для анкеты, для которой придумал название «Наедине со всеми» – его потом много кто использовал. Обратился к Андрею Георгиевичу. Он принес отпечатанные на машинке, но почему-то склеенные и свернутые в трубочку листы бумаги. Как сейчас помню, их было шесть.

– Вот вам мой роман-рулон, – протянул он свое сочинение.

...а потом началась перестройка. Хлынул настоящий девятый вал всего, что не печаталось прежде, и буквально накрыл собою читателей. Битов продолжал оставаться персоной грата, выступал, его расхватывали телевизионщики, подолгу жил за границей, придумывал всякие затеи, вроде чтения черновиков Пушкина под джазовый барабан, получал звания и премии, был президентом Русского ПЕНа… Но об этом пусть пишут другие, я же хочу сказать, что при этом у него выходили новые сочинения, причем в изрядном количестве. Многие ли их читали? Не знаю, не могу сказать. Но оглушительного успеха 70-80-х годов уже не было. Да и не могло быть, поскольку литературоцентричность нашей страны на поверку оказалась сильно преувеличенной. Да и я сам, признаться, читал его уже не так внимательно и не ждал, как прежде, с придыханием его нового слова.

И вот писателя не стало. Остались его прежние и новые тексты – огромный-преогромный «роман-рулон». Развернут ли его, прочитают с надлежащим вниманием?

Это вопрос.

Но всему свое время.