Новые смыслы воспоминаний о российской революции 1917 года

Г. Бордюгов

Декабрь 27, 2017



В начале 2017 года делались безапелляционные прогнозы. «Новая революция начнется в октябре 2017 года – после того, как закончится нефть» (Владимир Рыжков, 2005). «Ситуации 1917 и 2017 годов очень схожи. <…> Для революции 2017 года есть все предпосылки» (Сергей Черняховский, 2012). «Революция в России неизбежна» (Михаил Ходорковский, 2015). «Жители России уже начали протестовать, однако активные выступления начнутся весной-летом 2017 года» (Наталья Тихонова, 2016). «5 ноября 2017 года – это дата начала новой революции в России» (Вячеслав Мальцев, 2017). «Не революция – начнется именно политический кризис. У него будут свои этапы, приливы и отливы, он займет в общей сложности два с половиной – три года, и его кульминацией, видимо, станет 2018 год» (Валерий Соловей, 2017). Словом, Россию ждут потрясения – социальный бунт или революция! Однако ничего подобного не произошло.

Будоражили общество и разного рода предсказания, что в юбилейном году будет восстановлена монархия. Впрочем, эта идея быстро угасла. Оказалось, что потенциал ее поддержки ничтожно мал: в 2017 г., по данным Центра изучения политической конъюнктуры России, две трети опрошенных (65 процентов) были категорически против такой перспективы, каждый пятый не имел мнения на сей счет, а каждый десятый вообще не интересовался этой темой.

На протяжении 2017 года в общественном мнении регулярно поднимался вопрос о перезахоронении тела Ленина: этого ждали, этого боялись, с этим призывали поторопиться – или, напротив, не делать резких и необдуманных шагов. В апреле – накануне очередного дня рождения Ильича, – по данным ВЦИОМ, более половины россиян (63 процента) были, в основном, согласны с необходимостью сделать такой шаг, а оставшиеся всё же считали, что лучше подождать, пока людей, «почитающих Ильича как некую политическую икону», практически не останется. То есть по этому вопросу возобладала взвешенная позиция, ориентирующаяся на недопущение раскола общества из-за дальнейшей судьбы Мавзолея.

В начале 2017 года поспешил выступить со своими прогнозами-опасениями и быстро созданный Оргкомитет юбилея. Нельзя позволить растащить юбилей революции по «национальным квартирам»! Но судя по реакции на столетие в постсоветских государствах, это событие было в них просто-напросто проигнорировано или, как на Украине, подтолкнуло к изысканию выгодных для себя дат и событий, не связанных собственно с революцией, а если и связанных с ней, то очень особым образом, ни в коем случае не тяготеющим ни к «февралистам», ни к большевикам. Нельзя позволить Западу воспользоваться юбилеем для демонизации нашей страны и нагнетания очередной волны антироссийских настроений! Однако во многих странах наблюдалась настоящая юбилеемания в связи со 100-летием революции в России. Во всём мире ее юбилей, по словам Андрея Архангельского, стал поводом «вспомнить о главной человеческой утопии, попытке построения рая на земле, царства всеобщей справедливости, а также вспомнить цену, которую заплатило человечество за этот прыжок в рай. При этом – парадокс – октябрьский переворот не расценивается в мире как абсолютное зло». Возможно, под воздействием мировой реакции на юбилей революции ближе к осени Кремль несколько скорректировал свои публичные оценки этого события.

Оргкомитет не включил в свой состав представителей политических партий, дабы, как пояснил директор Службы внешней разведки и по совместительству председатель Российского исторического общества Сергей Нарышкин, не создавать «почву для раздрая». Однако партийные распри всё равно возникли. Революция 1917 по-прежнему воспринимается в сугубо партийном духе, с полярными оценками. Политики из «Единой России» не скрывают своего негативного отношения к ней, ее представляют либо как заговор (либералов, масонов, революционеров, немцев, союзников, большевиков или вообще марксистов и т. д.), либо как случайное стечение обстоятельств. Для КПРФ же революция – однозначно благо, открытие новой эры. Двойственная позиция российской политической элиты в вопросе об отношении к 1917 году является и результатом неспособности сформулировать вдохновляющее видение будущего.

Словом, складывается впечатление, что и власть, и общество оказались не готовыми к юбилею 1917 года. Он застал их врасплох, несмотря на то, что к нему с такой основательностью готовились, его ждали, заранее обдумывая, как именно его следует употребить в нынешнем общественно-политическом контексте – то есть приватизировать, обратить на пользу своим групповым, корпоративным, клановым, узкопартийным интересам. По-видимому, оттого юбилей и не прозвучал должным образом, что все значимые политические и социальные акторы изначально рассматривали его как хорошее подспорье для решения собственных проблем. Память о прошлом коварна в отношении тех, кто вынашивает замыслы обратить ее себе на пользу: поначалу она, вроде бы, выглядит покорной и послушной, но с каждой новой попыткой ее утилитарного использования она всё дальше и дальше уводит тех, кто видит в прошлом прежде всего инструмент для получения той или иной выгоды, от реального понимания события, память о котором пытаются приватизировать, превращает претендующих на роль ее хозяев в посмешище. Не потому ли не прозвучал юбилей революционного 1917 года?

КТО И С КАКИМИ СМЫСЛАМИ ПРИШЕЛ В ПРОСТРАНСТВО ПАМЯТИ О РЕВОЛЮЦИИ?

Демонополизация пространства памяти о революции, начавшаяся после 1991 года, дала возможность самым разнообразным политическим силам и общественным движениям предлагать обществу свой проект воспоминаний. Однако по инерции предшествующих десятилетий всё равно было стойкое ожидание того, что власть предложит обществу модель или программу коммеморации, впишет юбилей в свой официальный нарратив «тысячелетнего великого Российского государства». Ждать пришлось недолго: две революции были объединены в одну, с которой были сняты классовые и идеологические определения и которой было отказано в звании «великой». Воспоминания же о ней отдавались на откуп общественности, которая и должна была наполнить содержанием старо-новую формулу «согласие и примирение».

Различные политические партии в основном подчинили свои проекты памяти собственным интересам. Очевидно, что для КПРФ главной была и остается Октябрьская революция, открывшая новую эру в истории человечества. Коммунисты – как, впрочем, и некоторые другие партии – не приняли идею «согласия и примирения». Свою приверженность Октябрьской революции в очередной раз подтвердили сталинисты: «Октябрьская революция – это очень неоднородный процесс. Потому что в Октябрьской революции есть и Ленин, который разрушил Россию, а потом ее собрал, но есть и Сталин, который поднял Россию на недосягаемую до сих пор высоту. Именно при Сталине, именно благодаря Октябрьской революции влияние России в мире стало настолько сильным, каким оно не было ни при одном из царей» (Николай Стариков). Неожиданно в защиту Ленина и большевистского порядка выступил Захар Прилепин в статье «12 пунктов про Революцию и Гражданскую войну». За апологией советской власти отчетливо просматривалась демонстрация приверженности социальной справедливости и общенародной собственности, гордости за Победу и советский прорыв в космос.

На противоположной стороне оказалась партия «Яблоко». Основатель этой партии Григорий Явлинский выносил победителям Октябрьской революции приговор: поскольку большевики проиграли выборы в Учредительное собрание, свергли легитимную власть и толкнули страну на путь гражданской войны, поскольку власть большевиков не имела легитимных оснований, «постольку с самого начала она не могла обходиться без террора и лжи, которые стали системообразующими элементами государства. С этого времени в России нет легитимного государства». Отказывает большевикам и их вождям в легитимности и ЛДПР, а потому, убеждены в этой партии, надо переименовать главные московские проспекты, назвав их именами царей, которые подняли страну, – например, в честь Ивана Грозного и Петра Первого. В этом пункте своих идеологических установок либерал-демократы совпали с так называемыми царебожниками, которые из небольшой секты стали в 2017 году заметным движением в защиту страстотерпца Николая II и безудержно охаивают вождей революции как «извергов XX столетия».

Свой сценарий юбилея предложила и Русская Православная Церковь. Она не пошла ни за властью, старающейся объединить две революции 1917 года в один процесс, ни за явным запросом общества, интересующимся, как это видно по последним месяцам, гораздо больше Октябрьской, нежели Февральской революцией. РПЦ считает определяющим и поворотным событием именно падение самодержавия и воспринимает этот рубеж начальным, инициирующим все последующие перипетии отечественной истории. То есть Октябрьской революции в этой схеме отведена явно второстепенная и производная роль. РПЦ идет наперекор установке на национальное примирение и открыто называет виновных в революционной катастрофе, явно намекая при этом на то, что эти виновники снова, как и 100 лет назад, могут ввергнуть страну в очередной хаос. Патриарх Кирилл прямо обвинил в провоцировании «мясорубки» и «страшных событий 100-летней давности» интеллигенцию. Из церковных кругов прозвучало требование похоронить Ленина, убрать кладбище на Красной площади, переименовать улицы и площади, названные «именами пламенных революционеров и палачей по совместительству». Однако при этом любопытно, что в августе 2017 года патриарх Кирилл на торжествах в Арзамасе, приуроченных к 150-летию со дня рождения патриарха Сергия, опосредованно легитимизировал советскую эпоху – не отказываясь при этом от ее критической оценки как «безбожной». Сознательный выбор Сергия на сотрудничество с советской властью привел, по словам нынешнего предстоятеля РПЦ, к некоторому преображению этой самой власти. Революционный 1917 год стал тем самым попущенным Богом испытанием, которое, в конечном счете, укрепило людей.

Впервые на значительное место в пространстве памяти вообще и на свое право иметь собственную версию революции в частности стали претендовать социальные сети. Именно на интернетовских порталах активно обсуждались вопросы: какая цена была заплачена за великий социальный эксперимент, не был ли он преждевременным, способна ли модель государственного устройства, созданная после распада СССР, конкурировать с советским проектом, который некоторые политики спешат объявить неполноценным, назвать ошибкой отцов и дедов, бродит ли призрак революции по современной России? Независимый журналист Михаил Зыгарь создал сайт для отслеживания событий 1917 года, чтобы знакомить интернет-сообщество с тем, как тогда всё происходило – день за днем. Его интерактивный онлайн-проект «1917: Свободная история» ставил одной из своих целей разоблачение популярной в России теории заговора, ищущей корни революционных потрясений в западном вмешательстве в российскую политику.

Если говорить о роли научного сообщества в пространстве памяти, следует заметить, что уже долгое время профессиональные историки не желают доминировать в представлениях о прошлом и определять историческую политику и политику памяти, формировать национальный исторический дискурс. То же самое происходит и сейчас, несмотря на то, что, вроде бы, наблюдается заметный прорыв в приращении знаний о революции. Тем не менее в академической науке, несмотря на продолжающиеся острые споры и разные подходы, усилилось внимание к причинам социальной дезинтеграции российского общества, к роли военных, которые не стали связующим звеном общества, вопреки тенденции, четко прослеживаемой в других государствах, вовлеченных в Первую мировую войну. Принципиально изменился фокус внимания и при анализе событий 1917 года: Октябрьская революция теперь рассматривается как прямое следствие Февральской, кризис самодержавия связывается не столько с персоной последнего царя, сколько со сложившейся системой управления. Историки считают, что октябрьская фаза действительно была новым типом социального взрыва. Большевики связывали решение всех проблем с коммунистической идеологией, с построением идеального общества, с мировой революцией, которая непременно распространится по всему миру. Конечно, это было утопией, но тем не менее были созданы новые государственные и социальные институты, был решен национальный вопрос, изменилась вся инфраструктура страны.

Однако наряду с этими взвешенными подходами на научных форумах продолжают сталкиваться две крайние точки зрения. Первая – Россия успешно развивалась, но заговор либеральных элит сорвал движение вперед. Другая – элиты играли вторичную роль, использовали ситуацию, главное же связано со спонтанным взрывом масс, их решающей ролью в судьбе революции. Однако все эти дискуссии, к сожалению, не повлияли на представления общества о 1917 годе. По-прежнему преобладающими оказываются конспирологические теории о революционных потрясениях, в которых привычно винят «жидомасонов», иностранные спецслужбы, немецкие или американские деньги, заговор элит и пр. Возможно, перспективу перемен в этом вопросе можно связывать с новой Концепцией преподавания истории в школе, новым определением события столетней давности (Великая российская революция), с новой хронологией самой революции (1917–1922 годы). Однако если считать Революцию 1917 года Великой, то тогда, как считает Александр Морозов, ее, как и французскую, следует признать «центральным событием национальной истории, создавшим современное государство».

КАКОЙ ПРОЕКТ ПАМЯТИ О РЕВОЛЮЦИИ ВЫБРАЛО ОБЩЕСТВО?

Двойственность массового сознания – негативное отношение к последствиям революции в продвинутых группах населения и сохранение советских представлений в провинции, у людей старшего поколения – четко зафиксировали социологические опросы. Почти половина россиян считают, что Революция 1917 года стала благом для людей. 38 процентов респондентов сказали, что революция «дала толчок социальному и экономическому развитию страны», еще четверть (23 процента) – что она «открыла новую эру в истории России». Подобных мнений придерживается как старшее, так и молодое поколение россиян. Больше половины респондентов (57 процентов) считают, что революция – это «историческая неизбежность», у которой есть свою плюсы и минусы. Каждый четвертый уверен, что это «потрясения и жертвы», еще 11 процентов опрошенных назвали революцию «обновлением общества». Подавляющее большинство респондентов (92 процента) в 2017 году считают, что новая революция недопустима, и только каждый двадцатый сказал, что «России сегодня нужна революция». Для сравнения: в 2012 году о том, что должна случиться новая революция, по данным ВЦИОМ, говорили 13 процентов опрошенных. Октябрьская революция полностью не реабилитирована, но ее воспринимают уже гораздо спокойнее. А молодежь, не жившая при коммунистическом строе, и «вовсе попадает под воздействие революционной романтики, что отчасти оправдано той несправедливой социально-экономической моделью, которая, несмотря на все усилия по ее реформированию, всё еще господствует в России».

Любопытно, что в общественных настроениях предпочтение отдается проекту памяти, связанному не с революцией, а с империей, с великой державой, с воинской славой, с милитаризмом, с представлениями о величии страны. Это подтверждает традиционный опрос Левада-центра и комментарий к нему Льва Гудкова о 10 самых выдающихся людях всех времен и народов. В марте 2017 года Ленина в таком качестве назвали только 32 процента. Гораздо чаще называли Сталина, Путина, Пушкина. Вместе с Лениным оказались забыты и Бухарин, и Троцкий, и Дзержинский. Их курс упал. А поднялись как раз Петр, Сталин и полководцы как имперского, так и советского времени.

ПАРАДОКСЫ ПАМЯТИ И ЕЕ СМЫСЛОВ

Любое игнорирование революции, вытеснение ее из памяти лишает общество знания причин социального прорыва к свободе и справедливости, понимания того, почему негодные средства способны разрушить благую цель, а главное – разрушить пространство памяти помещением в него на роль культурных героев различных маргинальных фигур, ложных идей, простых объяснений и второстепенных событий.

Столетие Революции 1917 года показало значительный разброс настроений в обществе – от желания предать ее анафеме, стыдиться, каяться до ожидания новой очистительной революции, призывов любить Ленина и не любить Николая II – и наоборот. Желание профессиональных историков анализировать 1917 год глубоко и ответственно, как прорыв народа к справедливости – прорыв, многое изменивший в России и мире, – часто натыкается на сопротивление в самой среде историков: даже некоторые академики на широкой публике порой демонстрируют агрессивный морализм. Несмотря на это, работа по извлечению уроков продолжается, к чему подталкивает и нынешняя политическая ситуация в стране. Очевидно, что, беря на вооружение какую-либо великую социальную идею, нельзя доводить ее до абсурда, как это сделали большевики, не надо противопоставлять ее другим цивилизационным ценностям человечества. Эту ошибку могут повторять и либералы, и консерваторы, противопоставляя свою идею той социальной идее, с которой неразрывно связано российское сознание. Ответственность за трагические последствия революции, за чрезвычайщину несут не только восставшие, но и власть, доведшая до взрыва, переворота, власть, которая своей непродуманной политикой, запаздывающими реформами рождает протестное движение. Хорошо известно предупреждение русского философа Федора Степуна, размышлявшего о революции 1917 года в эмиграции: «Чья вина перед Россией тяжелее – наша ли, людей “Февраля”, или большевиков – вопрос сложный. Во всяком случае, нам надо помнить, что за победу зла в мире отвечают не его слепые исполнители, а духовно зрячие служители добра». Похоже, что в российском обществе укрепляется понимание того, что одним махом, разом, используя насилие, невозможно решить все проблемы, разделаться с нежелательным старым и быстро, тут же создать новое. Логике радикализма и максимализма может противостоять только умная политика со своевременными реформами.

На многих научных форумах подчеркивалось, что вопрос о Революции 1917 года по-прежнему остается травмой, вытесненной в бессознательное, по-прежнему вызывает страдания памяти, которые можно преодолеть только через осмысление тех событий, открыв доступ ко всем документам той эпохи и, конечно, договорившись об общем понимании, в каком направлении идет страна, какие ценности отстаивает. Замах на идейную операцию «СССР минус ВОСР», подмена, по словам Льва Лурье, идеологии арифметикой обречены на провал. Непроработанность вопросов прошлого, отстраненность от него или отсутствие ответственности за него разъединяет людей, вызывает необоснованную агрессию. И здесь снова и снова возникает вопрос о формировании идентичности как способе консолидации общества, включении в нее дореволюционных и советских ценностей, реального, а не надуманного культурного генотипа ныне живущих россиян.

ЮБИЛЕЙ НА ВЫРОСТ

Какая же судьба ждет проект памяти о революции 1917 года? Возможно ли его изменение со стороны нынешнего режима власти и возвращение дню 7 ноября статуса государственного праздника? Любопытный парадокс: во Франции спустя 91 год после революции дата взятия Бастилии – 14 июля – из предмета раздора под влиянием поражения в войне с Пруссией превратилась в символ примирения, стала одним из краеугольных камней французской идентичности, главным государственным праздником. У нас же через десять лет – в 1927 году – большевики убирают из календаря празднование Февральской революции (12 марта по новому стилю), а через 75 лет перестает быть праздником и выходным днем 7 ноября. Так мы упускаем возможность напомнить миру, что революция 1917 года изменила его: исчезли империи, распалась колониальная система, коренным образом трансформировалась социальная политика.

А как же Вандея, массовый террор? – сразу напрашивается вопрос. Современный французский историк Янник Боск считает: «Все революционные движения сталкиваются с контрреволюционным насилием. Террор даже может быть представлен как элемент величия революционных сил. Собственно, так оно и было, ведь видение террора во Франции менялось несколько раз. Были периоды, когда террор был представлен как необходимое насилие для упрочения завоеваний революции, но были и другие, когда террор виделся как кровавое безумие». Однако в отличие от французских революционеров большевики хотя и усвоили террор как метод революционной борьбы, но они не приняли демократической перспективы борьбы за права человека.

По прогнозу Горбачев-фонда, в ближайшее время новые левые могут снова оказаться востребованными в развитых странах и обратятся к опыту и идеям Революции 1917 года. Кстати, в последние десятилетия в социально-политических проектах переустройства общества на базе левых идей упор делается именно на развитие самоуправления и самоорганизации населения, на децентрализацию управления и смещение его на низовые «этажи» политической системы. То есть на всё то, что так и не получило развития в советском проекте, истоком которого была Революция 1917 года.

Не исключено, что стимулом к такому глобальному левому повороту станет событие, произошедшее за год до юбилея революции – в начале ноября 2016 года, – а именно, приход в американский Белый дом президента-популиста, что ведущие эксперты мира всё это время рассматривают как символическое начало нового тренда в политике ведущих мировых держав – тренда, включающего в себя апелляцию к так называемым традиционным ценностям, отказ от левой риторики и замену ее риторикой демагогически-манипулятивной, на самом деле прикрывающий очередную перекраску транснациональных корпораций, взявших курс на неприкрытую сегрегацию населения планеты. А следовательно – и на маргинализацию левой идеологии в принципе. Примут ли новые левые на Западе и в развивающихся странах – особенно в Латинской Америке – этот вызов? Выстоят ли? Ясно одно – если примут и будут пытаться противостоять хищному оскалу мировой транснациональной элиты в новом обличье радетеля за этническую чистоту «золотого миллиарда» и за привитие этому «золотому миллиарду» консервативных ценностей, то непременно, вынужденно, по определению обратятся к наследию революции 1917 года. И произойдет это не у нас, а у них. Мы же в лучшем случае постфактум будем пытаться доказывать свое исключительное право считаться главными наследниками Великого левого эксперимента 1917 года…

Безусловно, 100-летие российской революции не стало поворотным моментом на пути постижения нашего прошлого, не продолжило традиции достойного отношения власти к юбилеям революции по примеру Великобритании, США, Франции, Китая, Мексики, Испании и других стран, но определенным шагом в этом направлении юбилейные воспоминания и попытки их актуализации, несомненно, обернутся. И 7 ноября, а может, и 12 марта, которое праздновалось первые десять лет как день Февральской революции, или 14 сентября, день провозглашение Российской республики, снова займут достойное место в системе наших государственных праздников.

Сложно предсказать сейчас, когда это произойдет и в связи с какими событиями. Совершено очевидно, что в современной России – в отличие от Запада – левые идеи еще долго не получат массовой поддержки по простой и понятной причине: за почти 18 лет пребывания у власти Владимира Путина власть монополизировала право на строго дозированное употребление левой риторики и левой политики, накрепко увязав этот легкий левый флер со своим магистральным курсом на укрепление патриотизма. То есть в России произошло то, чего в принципе не может быть в развитых странах Запада: у нас левая идеология не противостоит консервативно понимаемым традиционным ценностям, а дополняет их, одновременно и ориентируясь на соответствующий запрос путинского большинства – которое, несмотря ни на что, продолжает существовать, – и формируя его. В этом – специфика нашего массового общества. А поэтому если ценности Революции 1917 года в России и будут кем-то востребованы, то вовсе не народом, а демократически и, возможно, либерально настроенной прозападной интеллигенцией. То есть всё повторится – как и век назад. Вот почему для западных левых кумир – это Ленин, а для российских красных патриотов – Сталин. Еще раз – это данность, это не хорошо и не плохо, это никакое не свидетельство ущербности нашего общества, но фактор, который надо учитывать и который еще нескоро ослабнет или вовсе исчезнет.

Поэтому, наверное, не стоит удручаться по поводу неудавшегося юбилея. То, что мы на протяжении всего 2017 года вспоминали события вековой давности, пусть и неказисто, казенно – или, напротив, с наивным пионерским задором и с фантасмагорическими аналогиями и аллюзиями, – это уже хорошо. Мы еще толком не состоялись как народ, как политическая нация, нам трудно прочувствовать собственную историко-культурную идентичность в искусственных – но, увы, теперь уже необратимых – границах РФ. Нам еще взрослеть и взрослеть – а взрослея, постигать прошлое наших предков, примерять его на себя. Хотя бы пока так, как это сейчас делают нынешние реконструкторы, играющие в том числе в красных и белых. А потому пережитый нами 100-летний юбилей революции – это юбилей отложенного постижения и использования, юбилей на вырост.