Монументальное единомыслие

Д. Стахов

Декабрь 27, 2017



Если интеллигентски бить себя в грудь, причитать и, стараясь выразиться «умно», привлекать нужные цитаты, то монументальное российское беспределье можно было бы описать с помощью строк из песни Александра Галича «Ночной дозор». Или всего текста песни целиком. Там есть потрясающие места: «Восвояси уходит бронзовый, // Но лежат, притаившись, гипсовые. // Пусть до времени покалечены, // Но и в прахе хранят обличие. // Им бы, гипсовым, человечины – //Они вновь обретут величие!» Вот только Галич скорее сгодится для галереи российских правителей, которую выстраивают, впрочем, в общем современном ключе – пафосно, но с полнейшим пренебрежением к исторической правде. Так, в галерее нашлось – что неудивительно, – место Сталину, но отсутствуют кое-какие венценосные правители, а также Булганин с Черненко.

Памятник конструктору Калашникову встраивается в общую тенденцию. Как и памятник Ивану Грозному и как памятник князю Владимиру. Вот только из-за его многодельности-многосмысленности, из-за того, что это, скорее, памятник автомату (один поэт-урапатриот даже написал, будто автомат «великий уравнитель»…), а быть может какому-то крылатому молодому человеку на крылатом же коне, быть может – земному шару, быть может – всем конструкторам оружия скопом, памятник Калашникову представляется сложнее.

Неважно, какой поставили раньше, какой позже. Неважно и кто автор этих, с позволения сказать, монументов. Или – авторы. Все эти памятники, бюсты, а также обустроенная вокруг них территория – плитка, «обкомовские» цветуёчки, бархотки или бархатцы, так кажется, их (памятников) торжественная приемка, их обсуждение представителями творческой и просто элиты, демонстрируют главное сегодня. А именно – тотальное отсутствие вкуса, угнетающее бесстилье, имперские, охочие до человечины в случае реализации, комплексы, презрение к людям вообще, к любому отдельному человеку – в частности, ненависть к свободе, даже ограниченной рамками, – то есть к тому, что ещё как-то можно наблюдать на наших просторах, к недосвободе, страх назвать вещи своими именами... И главное (а это действительно главное) – удивительный, прущий из всех щелей, удушающий непрофессионализм, носители которого ненавидят и тех, кто знает, сколько будет дважды два, и тех, кто может провести более-менее ровную линию между двумя точками...

...Но ведь с памятниками всегда было как-то не очень. На удивительные особенности одного из самых знаменитых советских монументов обратил внимание скончавшийся в этом году талантливейший писатель и публицист, глубокий знаток психоанализа Олег Давыдов. Ещё в статье 1996 года «Монументальная двусмыслица» он дал крайне любопытный анализ памятника-ансамбля героям Сталинградской битвы скульптора Вутетича. Да, того самого, именем которого коллеги-монументалисты называли машины для уборки снега – как эти машины сгребали снег с московских улиц, так и Вутетич сгребал все самые крупные и денежные заказы.

Давыдов, анализируя и то, как расположена центральная фигура монументальной композиции, Родина-мать, и те масштабы, в которых была она решена автором монумента, приходил к крайне неприятным, даже – крамольным выводам. Давыдов задавался для кого-то неожиданным вопросом: «Чья это мать и, вообще, – кому и чему этот памятник?» Далее автор статьи писал, что если это памятник героизму советских солдат, то тогда «фигура женщины должна была бы сдерживать натиск врага, рвущегося к Волге, а не изображать неудержимый порыв к Волге же. Поскольку ни по каким признакам нельзя определить национальной принадлежности вутетичевой Матери-родины, остается предположить, что она изображает собой мощь Германии, дошедшей до Волги».

Давыдов не останавливался на достигнутом, и двигался дальше. Он писал и о стоящем впереди «женщины с мечом (валькирии?)» мужчине с автоматом (не АК-47, а ППШ…) и гранатой, также повернутом лицом к Волге. Давыдов задавался вопросом – какую армию представляет собой этот голый, расположенный в водоеме человек? – и признавался, что «это не очень понятно <…> Антропологический тип на уровне тоталитарной скульптуры у русских и немцев не отличается. Если бы на нем была хотя бы русская военная форма, можно было бы рассуждать о том, почему это русский солдат замахнулся гранатой на Волгу?» Более же всего Давыдова поразило то, что «слева и справа по ходу движения голого солдата и его матери к Волге располагаются действительно русские солдаты, одетые в русскую форму, но какие-то в большинстве своем коленопреклоненные и согбенные. Они как бы расступаются перед мощным движением на восток беззаветного берсеркера, сопровождаемого чудовищной валькирией, образуют коридор для свободного движения супостата к реке». Давыдов заключал ту часть своей статьи, что была посвящена мемориалу на Мамаевом кургане, словами о том, что всё, что открывается, благодаря Вутетичу, внимательному зрителю, есть ни что иное, как «монументальная клевета»...

...А мы ещё ломаем копья – намеренно ли прилепил скульптор Щербаков на свой памятник чертежи StG-44 Шмайссера вместо чертежа АК-47? Тут сомнений быть не может: Щербаков следовал определенной традиции, можно сказать – заветам, заветам Вутетича, будучи таким же монументальным клеветником. И неважно – осознанно ли клевещет Щербаков? – как неважно, понимал ли Вутетич то, на какую, не побоюсь этого вдруг ставшего популярным словосочетания, «скользкую дорожку» он ступает. Птицу видно по полёту, добра молодца по… плодам его трудов. «Мы хотели как лучше, а получилось как всегда» в монументальном искусстве не проходит. Нам с этим монументальным человеком, конструктором Калашниковым, будто шагнувшим на Садовое кольцо с провинциального кладбища, где покоятся полегшие в криминальных войнах братки, жить. Да, город и его памятники – живое пространство, это люди могут быть ходячими мертвецами. Зачастую определяющими, к сожалению, как живет пространство города. В ущерб живым. Сходство же с могильным памятником усиливает тонкая улыбка конструктора Калашникова – мол, я-то ушел, пацаны, но вот вам мой завет, вот вам моя сила, попользуйтесь, дорогие, а потом – к столу, к тому, что изображен на надгробной плите соседней могилы, где упокоившийся пахан держит в руках наполненный бокал, а рыбная нарезка воспроизведена так искусно, что слюнки текут.

В тоталитарной скульптуре был свой стиль, своя пластика. Пластичны были и нордические воины Брекера, любимого скульптора Гитлера. Брекер имел хорошую школу, после оккупации Парижа помчался туда пообщаться с теми художниками, которые, по тем или иным причинам, в Париже застряли. Есть свидетельства, однако довольно сомнительные, что он способствовал Пикассо, когда тот, по просьбе Сопротивления, организовывал нужные бумаги желавшим утечь через Пиренеи. Но то, что Брекер смог вызволить из гестапо любимую модель Майоля, факт исторический.

Тоталитарная пластика присутствует даже в огромных кеглях, в шести фигурах у разъезда Дубосеково. Любопытно, кстати, что один из авторов монумента «28-ми панфиловцам», Владимир Фёдоров, был родственником Эмиля Кардина, фронтовика, блистательного публициста, первым публично попытавшимся развенчать созданный корреспондентом «Красной звезды» Коротеевым и литературным секретарем той же газеты Кривицким один из главных мифов. Его особенность в том, впрочем, как и многих других советских мифов, что он имеет под собой фактические основания. Ведь 1075-й стрелковый полк, в особенности 4-я рота его 2-го батальона, попавшая под направление главного удара, действительно вел бой с наступавшим противником, но никаких 28-ми героев не было. То есть герои были, но другие. Став монументальным, этот миф повторил обычных мифологический путь. Он застыл в бетоне, как теперь застыли в бронзе святой Владимир и конструктор Калашников, но воплощает собой полуправду. Которая, как учит опыт, опаснее, хуже откровенной лжи.

Возможно, непрофессиональная полуправда, с поразительной готовностью потребляемая теми ходячими, которые впадают в восторженный транс при виде устанавливаемых в Москве, да не только в ней, монстров, не несет с собой никаких притязаний на художественность. Сами эти монументы – не скульптуры и создаются не скульпторами. Это некие идеологические оковалки, вбиваемые в том, что принято теперь называть реперными точками. Не географическими. Точками значения. Они как бы метят пространство. Портят то, как в случае с князем, что не могли испортить до них.

Но воздействуют далеко не на всех. Так, многие прошедшие идеологическую советскую «школу», признавались, что ни проезжая мимо князя, ни идучи мимо, его не видели. Он оставался для них невидимым. Этакий исчезающий монумент.

Вот только Щербаков – не Коперфильд, а памятник Владимиру – не статуя Свободы. Да это и не фокус. Это будет стоять здесь очень и очень долго. Это монумент из того разряда, который должен быть велик, ужасен и незаметен. Безумными глазами он вперился в открывающуюся перед ним Волхонку. Идущий по ней навстречу князю опускает голову, прячет взгляд. В этом была задача установщиков монумента – подавить, заставить почувствовать свою ничтожность. Это не гимн нордическому телу Брекера. Здесь и тела-то нет – какой-то халат и борода.

Галич пел о шутовской процессии, о генералиссимусе, принимающем на Лобном месте парад уродов. Эх, если бы монументы последних дней были бы только уродливы!..