Культ прошлого в России

Геннадий Бордюгов

Февраль 23, 2017



Четверть века для истории новой России – ничтожный срок, однако если он приходится на переломное время, на трансформацию всех сторон общественной жизни, такой хронологический отрезок может сравниться со столетием. Методологическая и архивная революции, кардинальное обновление историознания – подобного рода явления страна переживала только после 1917 года. Последствия хорошо известны. Но позади оказался еще один период ниспровержения старого и ускоренного создания нового. Начальная грань этого периода приходится на рубеж 80–90-х годов ХХ века, когда в стране быстро росла неудовлетворенность смыслом бытия и начинались масштабные преобразования, а конечная – на начало второго десятилетия XXI века, отчетливо зафиксировавшего вхождение в зону серьезных испытаний не только в области экономики, но и глубоких изменений в социальном устройстве. Этот процесс сопровождается и осложняется тем, что прошлое, как это не раз было в отечественной истории, вторгается в настоящее и становится культовым. Почему это происходит? Почему власть начинает инструментализировать прошлое и говорить на языке истории?

КОНТЕКСТ

С конца 80-х годов прошлого века вся страна переживала взлеты и падения, эмоционально отзывалась на смену властных парадигм, вольно или невольно впитывала дух времени, который довольно быстро становился неуловимым и трудно описываемым духом прошлого. Так было в момент обрушения советской государственности и охватившего страну после событий августа 1991 года хаосе. Открытое вхождение в рынок, приватизация, смена политического режима, форсированное возведение гражданского общества с его отработанными на протяжении множества веков технологиями контроля за властью со стороны собственников сопровождались демократической риторикой. Однако результаты этих процессов оказывались неоднозначными. А впереди и подавно были конституционно-политический кризис 1993 года, региональный сепаратизм, угроза самому существованию России как целостного государства.

К концу 90-х пришлось увязывать воедино прямо противоположные друг другу цели. С одной стороны, остановить распад страны и навести в ней хотя бы элементарный порядок, что неизбежно предполагало действия мобилизующего характера. С другой стороны, обеспечить стабильное, без потрясений существование вконец измотанному народу. Началось фактическое переучреждение государства через комплекс институциональных реформ.

Технократизм и профессионализм заметно уменьшили пространство публичной политики, лишили СМИ их субъектности. Ликвидация олигархической фронды и кадровая революция повлияли на новую архитектуру власти, равно как «цветные революции» на постсоветском пространстве ускорили заявление серьезного идеологического проекта, который явочным порядком стал называться «суверенной демократией». Однако и новая идеология не дала ожидаемого результата. Оставалось неясным, куда движется страна, насколько устойчива государственность, сохранятся ли родовой порок номенклатурно-сословной власти и ее отрыв от народа? На этом фоне рождается совершенно иная модель протестного движения в России, непохожего, на мой взгляд, на преддверие классических революций.

ПЕРЕГРУЗКИ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ

В таком контексте последних 25 лет историческая наука переживала и собственные неимоверные перегрузки. Они были связаны с глубокой переоценкой основополагающих формул, заданных сталинским «Кратким курсом», интеграцией в мировую науку, вызовами постмодернизма, освоением результатов так называемого культурного поворота в историографии, наконец, кризисом профессиональной идентичности историка. Поначалу заметной тенденцией являлось «отталкивание от всего советского», повышенное внимание к русской эмиграции, к русским антикоммунистическим движениям в годы Гражданской и Великой отечественной войн, в послевоенное время. Затем главными трендами становятся несколько устойчивых научных направлений, стягивающих самую разнообразную проблематику и подразумевающих, что новые книги пишутся прежде всего для читателей-современников. Одним из актуальных и принимаемых наукой становится запрос общества на проблематику идентификации. Бурное развитие получают национальные истории, включение этнического и конфессионального материала в поле познания прошлого, изучение феномена исторической памяти и коммеморации, то есть практик введения образов прошлого в пласт современной культуры.

Историческая наука, сохраняя интерес к феномену власти, проводимых ею реформ и контрреформ, соскакивания или обрушения страны в революционные фазы, обращается к схемам чередования мобилизационных и модернизационных режимов, механизмам функционирования политических систем. Свободный от ортодоксии анализ идеологических систем сопровождается быстрорастущим интересом к презентации власти, ее символам и ритуалам, рукотворным политическим мифам и их демифологизации. Новый ренессанс истории экономики и хозяйствования обусловлен пережитыми жесточайшим кризисом, дефолтами, денежными реформами. В изучении роли страны в окружающем мире и описании международных отношений по-прежнему преобладают конфронтационные события, Первая и Вторая мировые войны. Их история подверглась серьезной политизации, попыткам пересмотра итогов в контексте «войн памяти». Однако политическая история, вопросы цены и ответственности дополняются иным видением войны и мира – осмыслением стратегий поведения людей на фронте и в тылу, формированием и утилизацией образов войны, обращением к новому мышлению и народной дипломатии.

Для постсоветского времени характерна также дискуссия об исторических аспектах встраивания России в атлантическую цивилизацию, вестернизации внутри государственного пространства и о геополитических моделях, в которых новая Россия выступает в качестве полноправного субъекта международных отношений. Осмысление роли России в мировой политике задало распространение таких концептов, как «сильное эффективное государство», «национальные интересы», «национально-государственный суверенитет», «великая энергетическая держава».

Коммуникационная и новая культурная революции, сакральное и духовное, эзотерика расширили проблематику повседневности. Изучение частной жизни, межличностных отношений в семье и разных социальных средах, особенностей менталитета, поведения девиантных групп и др. объединяет сегодня историческая урбанистика. Большее значение приобрели и такие направления, как историческая антропология, «новая имперская история», или «новая история империй». Так было до той поры, пока шел процесс деполитизации историознания, пока в обществе не был нарушен идеологический баланс.

ВЫБОР ВЛАСТИ

Вся российская история ХХ века свидетельствует о том, что как только происходит сакрализация будущего или прошлого, в массовом сознании исчезают категории естественного времени, течения жизни, размеренного движения истории. Настоящее, повседневность становятся никому не интересными. Культ будущего порождает идею всемерного ускорения времени, всепоглощающую жажду нового, где, к примеру, для интеллигенции не властны законы былого, где крестьяне устремляются к утопической республике «равных собственников», а власть призывает к мобилизационному мирочувствованию и темпам движения. Культ прошлого – а тем более «правильного» прошлого – неизменно поднимает волну национализма, перерастающую в шовинизм, а роль метронома в идеологических кампаниях играет тема «глубокой патриотичности», аранжированная идеей визионерства «великого русского народа».

Невиданный эксперимент по строительству самого справедливого общества в мире, а затем перестройка, возрождение новой России привлекали внимание всего мира. Однако начиная с 2005 года идеологический маятник неожиданно качнулся в сторону героического прошлого и традиционных духовных ценностей. Более того, история и ее герои стали наделяться культовыми чертами. Напомню, что само понятие «культ» происходит от латинского слова cultus, производного от глагола colere («поклоняться или воздавать почести божеству»), и имеет историю, которая началась задолго до того, как им воспользовались СМИ и гуманитарные науки в новейшее время. Теперь определение культа применяется не только к религиозным, но и к политическим, этническим и экономическим тоталитарным сообществам.

Резкое изменение государственной идеологии многие объясняют политическим кризисом 2011-2012 годов, когда обращение власти к героическому прошлому способно было обеспечить консолидацию общества и поставить на место политическую оппозицию как непатриотическую. Ключевым же фактором, обусловившим дальнейший поворот, был кризис вокруг Украины в 2014 году, постепенно переросший в кризис отношений РФ с США и ЕС. Однако Стивен Коткин и Марк Бейссинджер в своей книге Historical Legacies of Communism in Russia and Eastern Europe увидели в повороте к «наследию прошлого» длительную и устойчивую причинно-следственную связь между институтами и политическими курсами, влияющую на последующие практики или убеждения. «Наследие» формируется «культурными схемами», укорененными в прошлом, но вместе с тем и пережившими прежний порядок способами мышления и восприятия. Они задают представления элит и общества в целом о нормативном идеале и служат точкой отсчета для понимания должного и сущего в постсоветском мире. В этом случае «наследие прошлого» выступает как политический проект – оно определяет настоящее и будущее постольку, поскольку те или иные политики используют его для достижения своих целей, в том числе и в сфере государственного управления. Чаще всего в их рефлексии присутствует недавний по времени горизонт прошлого, так или иначе связанный с опытом одного-двух последних поколений. Что же выбирает власть на роль своеобразных идеалов и нормативных маркеров?

КУЛЬТ ЮБИЛЕЕВ

Некий древний египтянин так приветствовал некоего фараона: «Пусть наградит тебя Господь юбилеями без счета!» Чем вызвано такое пожелание, почему одни общественные юбилеи в чести, их ждут, готовятся к ним с радостью, а от других отгораживаются, словно от наваждения, почему одни круглые даты отмечают каждое десятилетие, а о других вспоминают раз в пятьдесят, а то и в сто лет? Анри Бергсон говорил о том, что математизированное представление о длительности – время – есть свойство интеллекта, привыкшего оперировать мертвыми телами, но не жизнью, не живым. И здесь появляется поле для «работы» культа. Может, не было бы ничего страшного в юбилеях, если бы некоторые из них не приобретали культовый характер, не обставлялись бесконечным повторением определенных ритуалов. Представляя внешнее проявление религии, культ «привлекает массы, опьяняет их иллюзорной надеждой» (Шарль Эншлен).

Понятно, что история не «работает» с юбилеями, но политика памяти наоборот обостряется в эти дни, торжествует, использует свой шанс на реанимацию или обновление. Поэтому пространство памяти задействовалось и задействуется властью для адресной, фокусированной актуализации прошлого для нужд настоящего.

Любой культ проходит стадию становления, развития и упадка. Так же и юбилей может начинаться с локализации памяти о нем, но затем он способен развернуться в пространстве жизни и повседневности, перенестись в сферу образов и отражений. Пространство памяти, связанное с юбилейным событием, может возвращаться в пространство власти, но уже на правах не объекта, а субъекта, причем чуть ли не определяющего и обеспечивающего легитимацию статусной политики. Так было с юбилеями революции 1917 года, но особенно – с юбилеями Сталина, которые парадоксальным образом связали Октябрь и Победу 1945-го. Однако сам Сталин не хотел встраивать 9 мая в единую конструкцию главных идеологических советских праздников. У этого праздника, по всей видимости, не было необходимой «чистоты» – еще не были забыты непростительные ошибки правительства, неимоверная цена, заплаченная за победу, на глазах разворачивалась холодная война с бывшими союзниками. Юбилеи Победы сначала при Брежневе, но особенно после 1995 года стали превращаться в главный национальный праздник страны, в символическую опору постсоветских режимов власти. Но их встраивание в новую конструкцию, попытки превращения Победы в национальную идею размывают память о тех, кто выстоял на фронте и в тылу. Права Юлия Латынина – никому и ни разу не удалось справиться с непосильной задачей: как сделать, чтобы в идеологической заданности праздника не потонула его человеческая суть?

Юбилеи, разумеется, важны, но совсем не обязательно придавать им культовые черты. Они связаны с прошлым, с былыми прорывами и победами, они не способны прямо или косвенно обеспечивать новые успехи сегодня. Более того, юбилеи мешают критическому взгляду на современную ситуацию, реальной оценке смыслов будущего. Все попытки встроить День России – 12 июня – в современную память, используя старые механизмы управлением ею, пока ничего не дали. Согласно последним опросам «Левада-Центра», большинством населения эта дата воспринимается лишь как дополнительный выходной. То же самое относится и к другим государственным праздникам – 1 мая и 4 ноября. Как бы там ни было, но юбилеемания и сопутствующие ей игры вокруг привязки отмечаемых событий и связанных с ними исторических личностей к текущей политической конъюнктуре будут продолжаться. Подтверждение тому – череда столетних юбилеев эпохальных событий минувшего века – Первой мировой войны, обеих революций 1917 года и далее – по списку исторических дат. Неожиданно всплыли и совсем уж кажущиеся странными даты типа четырехсотлетия Дома Романовых.

Похоже, от культа новых юбилеев и сопутствующего таким юбилеям информационно-пропагандистского шума еще нескоро удастся уберечься. Во всяком случае – в ближайшем будущем. Вместе с тем не стоит уповать и на девальвацию ценностей тех или иных культов, происходящую со сменой поколений и мировоззрений. Ведь в России глубина трансформаций и динамика стереотипов по-прежнему зависят от власти, которая считает себя владычицей над временем и юбилейным его отмериванием. Но будущее непредсказуемо.

КУЛЬТ ГЕРОЕВ

Отдельные исторические явления, события и фигуры также наделяются сегодня качествами социального бессмертия. Так было в ХХ веке – «И юный Октябрь впереди», «Ленин живее всех живых», «Сталин с нами», – так продолжается и теперь. Возникают особенные традиции почитания могил, памятников, мест мучений и смерти героев, возведенных в ранг святых. Сакрализируются не только герои и даты, но и сама среда обитания народа, сотворившего культовые события, со своими «алтарями», системой «стольных градов» и «храмовых сооружений». Сегодня в государственном пантеоне культовых фигур появляются новые лица. На первом месте – князь Владимир Креститель, памятник которому в конце 2016 года был воздвигнут перед парадным въездом в Кремль через Боровицкие ворота. И дело не только в имени святого, не только в том, что русская нация идентифицирует себя с православием – его культ нужен для противопоставления Киеву. Совсем недавно культовое место занял и Иван Грозный. Знаковым событием стала установка памятника этому ложному символу антизападничества в Орле. А вот Иван III – основатель Московского государства, разрешивший литовскую, ордынскую и новгородскую проблемы, – такой чести до сих пор не удостоился.

Что стоит за новым приступом мифологизации героев? Запрос на фигуру правителя, обладающего определенными качествами? Стремление прославить конкретную эпоху, выпятить свой регион? Как считает министр образования и науки России Ольга Васильева, в исторической науке «без мифологизации нельзя», «без героев, без героического облика исторических персонажей нельзя обойтись. Будь ты маленький человек, будь ты взрослый, у тебя должен быть идеал, к которому нужно стремиться». При таком подходе уже неважно, что наука опирается на закон, который подлежит проверке, опыту, опровержению, а миф повторяет незыблемые канонические объяснения, что при нарушении равновесия между мифами и научными теориями, при доминировании иррационального легче манипулировать сознанием – а следовательно, и поступками людей.

РЕЦЕПТЫ СОТВОРЕНИЯ КУЛЬТА

В последние годы, в отличие от последнего десятилетия прошлого века, власть не скрывает, что именно она определяет и будет определять историческую политику и политику памяти. Приводными ремнями для этого, кроме исторических институтов РАН, являются созданные сверху Ассоциация школьных учителей истории и обществознания, Российское военно-историческое и Российское историческое общества. Появляются и пропагандисты культов, а дешифраторы мифов демонизируются, репутации неконъюнктурных историков подрываются.

Несмотря на то, что к концу 2009 года такие рычаги в области политики памяти, как учебник по истории Александра Филиппова и Комиссия по борьбе с фальсификациями оказались полностью дискредитированными, эти идеи не исчезли. Патриарх Кирилл недавно выразил надежду на то, что «единая концепция школьного учебника истории поможет молодежи победить “синдром исторического мазохизма”, который воспитывали в школах в 90-е годы». А роль преследования фальсификаторов, похоже, взял на себя научный совет Совета безопасности – структура, объединяющая внешних экспертов, дающих свои заключения по интересующим Совбез вопросам. В конце октября 2016 года состоялось совещание, на котором было принято решение о необходимости в год 100-летия революции 1917 года «противостоять попыткам намеренного искажения этого и других важнейших периодов в российской истории». Однако при этом источник в Администрации президента, комментируя данное решение научного совета Совбеза, подчеркнул: в Кремле неукоснительно придерживаются мнения, что любые действия в направлении тех или иных интерпретаций истории революции в связи с ее юбилеем – это сугубо «прерогатива научного сообщества». Подобная позиция вполне понятна: революцию 1917 года крайне сложно вписать в те представления, которые власть транслирует в качестве своих идеологических схем. Точнее, конечно, вписать можно – и даже вполне в русле подобных схем, – но этим надо заниматься специально и целенаправленно.

Наконец, власть не брезгует прямыми административными рычагами – к примеру, в мае 2014 года министр культуры Владимир Мединский пришел к заключению, что принятие программы по увековечиванию памяти жертв политических репрессий нецелесообразно. Осенью же 2016 года он сделал заявление вообще за гранью допустимого с морально-этической точки зрения: мол, те, кто не верит в подвиг двадцати восьми панфиловцев и другие военные подвиги, кто выступает против установки новых памятников, «мрази конченые».

Используемые властью рычаги исторической политики навязывают обществу какое-то иное ценностно-смысловое размежевание – может быть, даже сводящееся к глубинным архетипическим основаниям идентичности: например, заточенное на этничность или на проблему сопряжения политкорректности с правом свободы совести. За всем этим – в частности, за стремлением определенных кругов полностью реабилитировать монархию и белое движение – просматриваются идеи русской консервативной революции. А навязываемая полемика о тенях «давно минувших дней» (введение, к примеру, новых праздников: 1612 год – выдворение поляков, 1812 год – изгнание французов), заполнение ими пространства переживаемого ныне момента насильственно удерживают людей в прошлом и не пускают в настоящее, а тем более – в будущее.

КАК ПРЕОДОЛЕВАТЬ КУЛЬТ ПРОШЛОГО

Часто можно услышать: страна, которая постоянно возвращается назад, не имеет перспектив. Это подтвердил в июне прошлого года и президент Владимир Путин. На встрече с участниками Общероссийского исторического собрания, он заявил: «Мы за то, чтобы быть частью современной цивилизации и, безусловно, смотреть в будущее. Нельзя, ни одна страна, ни один народ не должен жить в прошлом и купаться в своем героизме бесконечно. Это вредно и опасно для будущего нации». Все верно, но как реально можно преодолеть культ прошлого, восстановить баланс между прошлым и будущим, а еще лучше – вернуться к естественному ходу жизни в настоящем?

Нельзя требовать от историков каких-либо рецептов для политики или картин будущего. Тем более что в последние годы произошло расставание с иллюзией о закрытом характере исторической науки, о том, что история основана на универсальном методе. Это, конечно, заметно усилило позиции не историков, отстаивающих – особенно в социальных сетях – право говорить и писать об истории. У многих сложилось впечатление, что голоса профессионалов заглушили разные литераторы, политологи или толкователи истории при власти, что на переднем плане до сих пор находятся сенсационные открытия и «война памятников» или что история власти по-прежнему остается главной, да и пишется под вертикаль власти нынешней. В этом во многом виноваты сами историки. Для некоторых из них предпочтительнее интеллектуальные игры в своем кругу, взгляд свысока на исторические форумы в Интернете или популярную литературу о прошлом. Однако новые условия общественной и научной жизни, иные коммуникационные связи делают невозможным любое «присвоение прошлого», хотя сам синдром борьбы за это не исчез. Вместе с тем усилившаяся конкуренция между профессиональным и популярным историческим знанием делает эту борьбу бессмысленной.

Ученые Вольного исторического общества недавно презентовали доклад «Какое прошлое нужно будущему России?», подготовленный при поддержке Комитета гражданских инициатив Алексея Кудрина. Они пришли к выводу, что необходимо преодоление тенденции интерпретации истории России как истории власти, в результате которой история из науки превращается в идеологию, требуется деполитизация истории, чтобы она стала «историей свободы» через «третью волну десталинизации» и отказ государства от монополии на трактовку прошлого. Но кто даст гарантию, что у какой-либо научной школы или общества не возникнет стремления узурпировать это право? И здесь нельзя не согласиться с Алексеем Миллером, что важную роль могут играть интернет-сайты, способные организовать экспертные обсуждения вопросов политики памяти и транслировать их результаты. Такие интернет-ресурсы стремятся привлекать экспертов к более систематическому сотрудничеству. А за последние три-четыре года число более или менее организованных экспертных групп и политических акторов, занимающихся проблематикой политики памяти в России, резко возросло.

Любопытен и проект Михаила Зыгаря, предложившего другую новостную повестку, отличающуюся от той, которой пользуются остальные СМИ: «Мы просто стали делать медиа про сегодняшний день, только 100 лет назад, причем освещать его так, как если бы это было сейчас. У нас в силу разных причин невозможно писать про будущее. Невозможно строить прогнозы, потому что если ты попытаешься что-то просчитать, ты будешь идиотом. Невозможно ничего угадать! Единственное, о чем можно писать и не выглядеть идиотом, – это прошлое, причем его можно менять даже на противоположный знак – все что угодно! Прошлое куда более живо, чем будущее. Наш проект не про трактовку. Он, скорее, про источники, про прямой доступ к тем людям, которые жили 100 лет назад, писали дневники. Это возможность просто посмотреть им в глаза и узнать, что с ними происходило, возможность их потрогать так, как если бы это были твои сегодняшние друзья в Facebook. Это возможность не “впаривать” сегодняшнему человеку свои интерпретации, не трактовать, не объяснять, чтобы вы понимали: все было именно так!».

Чтобы у власти не было искушения брать на себя функции неусыпного блюстителя исторической чистоты любой ценой, как это было при советском режиме, на смену нынешней исторической политике и политике памяти должна прийти публичная или прикладная история, предполагающая равный диалог власти и общества по поводу прошлого, иной способ постижения прошлого и коммуникации с собственной исторической памятью, историческим наследием, которое соприсутствует в повседневных практиках общества. Это то пространство, где неуместны оба тоталитаризма – и академический, неспособный и, главное, нежелающий воспринимать былое не на дистанции, а как нечто нам современное, и популяризаторский, готовый представлять прошлое таким, каким его хотят видеть потенциальные покупатели, не соизмеряясь при этом с той действительностью, которая имела место на самом деле.

____________________________________

Геннадий Бордюгов – российский историк, специалист в области истории СССР. Руководитель Международного совета Ассоциации исследователей российского общества (АИРО-XXI), член Экспертного советаРИА Новости.