Вульгарность сердца и вирус необольшевизма

Алина Ильина

Январь 06, 2017



Сохранится ли журналистика в «мире после правды»?

250 лет назад в Королевстве Швеция был принят первый в мире закон об открытости информации. Текст документа сильно отличался от современных форматов, да и сама северная монархия мало напоминала современную страну победившего «социализма с человеческим лицом». Как бы то ни было, именно этот закон положил начало утверждению свободного распространения информации -- свободы слова. Юбилей широко отмечали у Европе, в ОБСЕ состоялась представительная конференция, собравшая ведущих юристов и медиаэкспертов многих стран. Во многих выступлениях в Вене, в ходе других обсуждений, посвященных знаменательной дате, отчетливо звучали тревожные ноты: несмотря на принятие современных национальных законов и международных обязательств, прозрачность власти и бизнеса по-прежнему остается недостижимой мечтой. Совершенство буквы закона не гарантирует должного применения. Исследование европейских активистов Access infoEuropa показало, что 60 % всей информации о деятельности ЕС недоступно аудитории, документация о ходе встреч политиков и лоббистов не ведется должным образом или просто утеряна, речь идет не только о резонансных решениях, таких как детали трансанталнического торгового партнерства или соглашения о беженцах, но и о подготовке типовых контрактов. Труднодоступна информация о транспортных и иных расходов политиков, расширяется список исключений для доступа сведений, представляющих общественный интерес, -- нередко объяснение находят в принципе защиты личной жизни.

Журналисты в последние годы подвергаются беспрецедентному давлению и насилию во всем мире, по свидетельствам ЮНЕСКО призывает покончить с практикой безнаказанности виновных в преступлениях против журналистов и даже учредила специальный день борьбы с безнаказанностью, 2 ноября. За три года, прошедшие с того момента, в мире погибли десятки журналистов, почти две сотни были помещены под стражу; угрозы, нападения и факты цензуры мониторинги отмечают почти ежедневно.

СМИ все чаще становятся ареной идеологических баталий и сведения политических счетов, создаются государственные и европейские институты по противодействию пропаганде. Оксфордский словарь назвал словом года post truth, зафиксировав давно зревший кризис доверия к СМИ и кризис журналистики как таковой. Незадолго до вердикта британских филологов, в сентябре 2016, Eсonomist опубликовал статью «Post Truth World», в которой новый феномен подвергся подробному анализу. Освещение национальными и мировыми СМИ хода выборов в США убеждает, что поднятая журналом тема заслуживает очень серьезного обсуждения как в профессиональной среде, так и в самой широкой аудитории. И от исхода этого обсуждения во многом зависит не только исход очевидного уже противостояния «либералов» и «консерваторов» в политическом и медийном истеблишменте многих стран, но и перспективы самой журналистики как общественно важной сферы и «блага для всех». Journalism is a public good -- этот лозунг, поднятый на щит международным профессиональным сообществом после окончания «холодной войны», сегодня для многих совсем не так очевиден.

30 лет назад в СССР, а вскоре во многих других странах, узнали слово «гласность». Именно с него началась горбачевская перестройка, задолго до исчезновения с карты мира Советского Союза. Гласность, стремление знать и говорить правду, стала символом времени, той самой национальной идеей, которую впоследствие пытались сформулировать идеологи ельцинского призыва; оно объединило в едином порыве миллионы людей разного возраста и опыта, несхожих взглядов и предпочтений. Горбачев, поднявший это знамя, по сути откликнулся на давно зреющий в недрах общества запрос.

В последнее время приходится слышать о том, что перестройку придумала кучка либералов, не то заблуждавшихся искренне, не то злонамеренных вполне; они обманули народ и привели его к неисчислимым бедам. Впервые в годовщину событий августа 1991 об этом говорили не маргинальные персонажи, но вполне респектабельные телеведущие. Это неправда. 1991 год стал результатом всех пяти лет перестройки, того поистине народного стремления к правде, которое зрело десятилетия. Конец 1980-х -- удивительное время, полное отсутствие консумеризма и небывалая роскошь человеческого общения и обсуждений всевозможных тем. Границы цензурных рамок отодвигались день за днем, и действительно читающая в то время страна жаждала новых публикаций «Огонька», «Московский новостей» «Литературной газеты», литературных журналов, которые одалживали на ночь, которые читали на лекциях по истории КПСС студенты и в электричках -- рабочие, спешащие на утреннюю смену. В «Огонек» и другие редакции каждый день приходили сотни писем, их авторы спешили поделиться пережитым, рассказать родными и близкими; из этих свидетельств складывалась подлинная история. Интернета тогда не было, равно как и понятия citizen journalist, но несомненно, что тысячи и десятки тысяч народных репортеров -- авторов писем создавали новую медийную реальность будущего страны. Людям надоело жить взаперти, надоело тотальное вранье, они хотели знать и говорить правду о прошлом и настоящем, они мечтали о лучшем будущем и торопили его. Создание первого в истории Закона о СМИ, утверждающего свободу слова, и принятие его Верховным Советом в 1990 году (история, талантливо описанная в книге авторов документа Михаила Федотова и Юрия Батурина) -- результат всеобщих ожиданий. Документ, созданный на основе лучший законов Европы, до сих пор остается действующим, и по формату одним из наиболее передовых в Европе. В те годы очень многие верили в неизбежное торжество свободы после отмены цензуры и партийного руководства, в благоденствие независимых и талантливых СМИ с приходом не известного никому на практике рынка; в то, что после падения Берлинской стены журналисты и художники Востока и Запада вместе будут строить счастливое общее будущее, не омраченное идеологическим противостоянием и ненавистью, на основах уважения к человеку, его правам и месте на земле. Многие из нас готовы были бы пожертвовать многим, если не жизнью, за торжество этого нового мира.

Если бы нам тогда, в 1991-м, кто-то сказал, что в официально рыночной и демократической России, где цензура запрещена законом, через 25 лет список погибших журналистов превысит 360 человек и большинство из убийств останутся безнаказанными, мы бы решили, что перед нами сумасшедший. В кошмарном сне не могло бы привидеться бесправие, нищета и сервильность журналистов, которые сегодня мало кого удивляют. И уж точно – полное безразличие массовой аудитории к той самой свободе слова и стремлению журналиста сказать правду, которые были частью нашей общей идентичности четверть века назад. За право знать правду выступали только что созданные на заре гласности общественные организации -- «Мемориал», открывающий правду о большом терроре, Фонд защиты гласности, объединивший художников и журналистов, -- они сыграли огромную роль и в установлении свободы слова – одного из наиболее значительных итогов и успехов перестройки.

Сегодня не только власти, но и сами люди, похоже, не хотят, чтобы правда звучала открыто. Не хотят знать, что и как было. Последние дискуссии о героях Великой отечественной войны наводят на мысль о том, что сложное размышление о трагической судьбе народа и о подвиге народа, не всегда в реальности соответствующее мифу -- чересчур утомительно для перенасыщенного разнообразной информацией мозга современного российского обывателя. Ему больше по душе простая лубочная картинка. И не российские власти, а пользователи Интернета совсем недавно протестовали против размещения в открытом доступе имен сталинских палачей.

Мир после правды - это мир доминирования телеэкрана и твиттера над длительным подробным чтением. Яркая картинка, неестественные краски и грим ток-шоу; звучный, подчас бессмысленный слоган -- его оружие. Неважно, что сказано; не нужно подтверждений, аргументов, расследований или независимых суждений – поверят и так. Первый, вбросивший слоган, победит, -- точно так же, как первый, прокричавший неприличное слово в шоу, получит более высокий рейтинг зрительских симпатий.

Это поняли многие СМИ, принимающие участие в конкурентной борьбе. Это поняли некоторые политики, превратившие свои кампании в шоу. Владимир Жириновский -- в России. В Америке -- Дональд Трамп. Но если Жириновский все же начинал с традиционных политических форм, то триумф Трампа (похоже, для него самого неожиданный) основан на использовании совершенно непривычных и неприемлемых раньше приемов и знаков.

Опытный шоумен, Дональд Трамп присутствует в коллективном бессознательном американцев все те четверть века, как нет СССР. В качество спонсора конкурсов красоты, участника светской хроники и глуповатых развлекательных программ, герой популярного фильма, он узнаваем и вездесущ. В отличие от президентов, которые сменяли друг друга четверть века, Трамп был с американским народом неизменно, как его бейсболка, как мечта заработать миллион. Как ностальгия о том «американском рае», которого никогда не было на самом деле, – так же, как не было на самом деле того «советского прошлого», о котором ностальгируют сегодня многие молодые российские «патриоты». Дональд Трамп -- плоть от плоти американской субкультуры и американских СМИ. И популярностью своей обязан во многом тем самым либеральным СМИ, которых уже готов был обвинить в своем поражении (но не случилось, выиграл), и теперь обвиняет в лжи по любому поводу, напоминая о том, как в ходе кампании критиковали его, переходя границы политической корректности, которую он сам как раз и не признает.

Один коллега, комментируя вызвавшее большой резонанс выступление американского колумниста, сравнившего убийство российского посла в Анкаре с убийством гитлеровского министра, назвал автора последователем современного необольшевизма. Необольшевизм имеет глубокие корни в России, он восходит не только к классовому пониманию истории и культуры, но и к невозможности реальной дискуссии, невозможности отрешиться от использования запрещенных средств. В 1991 году, сразу после августовских событий, российский Фонд защиты гласности выступил против закрытия коммунистических газет. Его не послушали. Это был первый акт политической цензуры в стране, которая мечтала об уничтожении цензуры столетия.

В октябре 1993 года никто из либеральных редакторов СМИ в России не хотел публиковать письмо писателей-эмигрантов Владимира Максимова и Андрея Синявского (они десятилетия до той поры даже не разговаривали!), назвавших расстрел парламента выстрелом в молодую российскую демократию. Сегодня мы понимаем, что они были правы.

Необольшевизм либеральный или консервативный вредят правде и общественному самочувствию в равной степени, они подменяют подлинную картину мира принципом политической или иной целесообразности и, в конечном итоге, оправдывают насилие. Этим вирусом пропитаны многие современные СМИ.

Мир после правды опасен не только тем, что в нем перемешаны правда и ложь, подлинное признание и тролли, и не только хаотическим потоком самой разнородной информации, в которой тонет сознание и точно не в силах разобраться современник, занятый рутинными заботами и работой. В этом потоке превалируют противоестественные краски и чрезмерная агрессия, насилие уже никого не устрашает, становится фоном, повседневностью. Но самое страшное – в этом пространстве девальвируется новость как таковая. Доверие к новости, переданной одним источником, немедленно подрывает другой, и наоборот. Подлинная картина мира распадается на тысячи осколков, не связанных между собой фрагментов, в памяти остаются лишь вспышки взрывов, брызги крови и рекламные речевки. И все вместе вызывает отвращение. Об этом уже писали Виктор Пелевин и Питер Померанцев.

Есть ли выход? Что можно противопоставить популизму и воинствующей посредственности, устрашающей сознание современного интеллектуала по обе стороны океана? Как отрешиться от искушения необольшевизма, сохранить приверженность тем ценностям, которые веками выкристаллизовывались литературой, искусством, публицистикой?

В одном из последних интервью Иосиф Бродский на вопрос польского журналиста Адама Михника о том, погубит ли Россию возрождение коммунизма, ответил:

Ее погубит не коммунизм и не капитализм, а вульгарность сердца и неразвитость воображения.

Очень точные слова. Вульгарность сердца и леность воображения пришли в сегодняшние общество, в журналистику. Единственное, что поможет преодолеть этот затянувшийся кризис, – повторение старых уроков прошлых лет, неустанный труд по воспитанию читателя и зрителя, открытое обсуждение смысла журналистики в современном мире. Важны программы по медиа-образованию, важны устойчивые институты саморегулирования медийной сферы, нужна постоянная связь журналистов с аудиторией. Это начинает развиваться во многих странах. Но самое важное – это возрождение традиции постоянного и ежедневного усилия над собой, преодоления собственного несовершенства, как Чехов предлагал -- «каждый день по капле выдавливать из себя раба».

Москва