Голос двух столетий

Сергей Голлербах

Ноябрь 28, 2018



Поэту Ивану Елагину (Ивану Венедиктовичу Матвееву) в этом году исполнилось бы сто лет (1918-1987). Уроженец города Владивостока, он провел молодые годы в Киеве, во время войны попал там в немецкую оккупацию, прошел тяжелый путь беженца и по окончании войны оказался в американской оккупационной зоне, став «перемещенным лицом» или ди-пи. Вся Западная Германия была тогда полна беженских лагерей и дипийцы не хотели оставаться в Германии. Они боялись,что могущественный Советский Союз вскоре захватит всю Европу и либеральные западные демократии не будут способны тому воспротивиться. Надо было бежать за океан, предпочтительно в Соединенные Штаты, куда Ивану Елагину, как и автору этих строк, и посчастливилось иммигрировать. Из ди-пи мы стали эмигрантами второй волны. Мне, одному из немногих, оставшихся ее представителей, дана возможность рассказать об этом времени и о моей дружбе с Иваном Елагиным, длившейся сорок лет, - со встречи с ним в 1947 году в Мюнхене и до его кончины в Питтсбурге в 1987 году.

Советская власть наложила на вторую волну клеймо «изменников Родины». Да, мы были «изменниками», но не родины, которую мы любили всем сердцем, а сталинской диктатуры, которую ненавидели и в числе жертв которой оказался отец Ивана Елагина, поэт-футурист Венедикт Март, расстрелянный в 1938 году.

Отношение Ивага Елагина к советской власти было ясно:

О Россия - кромешная тьма
О, куда они близких дели?
Они входят в наши дома,
Они щупают наши постели...

Разве мы позабыли за год
Как звонки полночные били,
Останавливались у ворот
Черные автомобили...

И замученных, и сирот -
Неужели мы всё забыли?

«По дороге оттуда», Нью-Йорк, 1953

Нет, не забыли, как не забыли и годы войны, и эти переживания нашли отклик в творчестве поэта.

В последнее время появилось мнение, что из трех волн российской эмиграции наша, вторая, волна не создала каких-либо значительных культурных ценностей. Такое мнение нельзя считать справедливым. Конечно, первая волна вынесла за пределы России почти весь ее Серебряный век, «Мир искусства», балет Дягилева, писателей, композиторов, ученых. Третья волна - значительную часть интеллектуальной и художественной элиты Советского Союза. Число интеллигенции во второй волне было действительно гораздо меньшим - и вот по какой причине: когда началась война, советская власть сразу же стала эвакуировать квалифицированные кадры вглубь страны, и в немецкую оккупацию попали лишь те, кто по разным причинам не смог или не успел уехать в тыл. К ним по окончании войны прибавились военнопленные, уцелевшие в немецких лагерях и тоже не хотевшие возвращаться домой и становиться жертвами сталинской мести. Среди них оказалось много талантливой молодежи, начавшей учиться еще на родине, но созревшей и раскрывшей свои дарования уже на Западе. Иван Елагин - блестящий тому пример, но не единственный. Следует упомянуть поэтессу Валентину Синкевич, поэтов Николая Моршена, Олега Ильинского, прозаика Сергея Максимова.

У каждого отрезка времени есть свой голос. Иван Елагин был голосом нашего поколения, второй волны эмиграции. Эта волна стала связуюшим звеном между первой и третьей волнами и созданное ею целиком вписывается в то, что сейчас справедливо называется единым культурным пространством.

Иван Елагин стал писать стихи еще в России, но творческой зрелости достиг уже на Западе. Его большой талант оценили как представители первой волны - Роман Гуль и Иван Бунин, так и последующее поколение - Иосиф Бродский, Евгений Евтушенко и Александр Солженицын.

Иван Елагин вернулся на родину своими стихами еще до распада Советского Союза; о творчестве поэта было написано много статей и при его жизни, и после его кончины. В 1998 году в Москве в издательстве «Согласие» вышли два тома стихотворений Ивана Елагина с обширным предисловием Евгения Витковского, одного из лучших российских исследователей культуры русской эмиграции. Несомненно, к столетней годовщине появится еще множество статей о творчестве поэта. Не считаю нужным добавлять к ним что-то от себя, тем более потому, что я - художник, а не литературный критик. Все же позволю себе взглянуть на творчество моего друга именно глазами художника - и вот почему: Иван Елагин любил искусство и дружил с художниками. Его сверстником и ближайшим другом еще по Киеву был художник Сергей Бонгарт, тоже эмигрировавший в Соединенные Штаты. Переписывался Иван Елагин и с художником Владимиром Шаталовым из Филадельфии, а мне предоставилась возможность сделать обложки для нескольких сборников стихотворений поэта и даже иллюстрировать один из них – «Дракон на крыше». Любить искусство - еще не значит его понимать. Иван Елагин понимал искусство, знал, что в нем существуют не только красота и гармония, но и гротеск и вызов. Наконец, в своей поэзии он создал чисто зрительные образы-символы, как делает это настоящий художник.

Бомбы истошный крик -
аэродром в щебень!
Подъемного крана клык -
на привокзальном небе.

Ты, мое столетие!

или:

Уже последний пехотинец пал,
Последний летчик выбросился в море.
А на путях дымятся груды шпал
И проволока вянет на заборе

Они молчат - свидетели беды.
И забывают о борьбе и тлене
И этот танк, торчащий из воды,
И этот мост, упавший на колени.

Для меня, как художника, «подъемного крана клык», «танк, торчащий из воды» и «мост, упавший на колени» представляют собой зрительные, графические образы, нарисованные рукой поэта. Они черно-белые, им не мешает цвет и поэтому они особенно выразительны. Всех художников можно условно разделить на графиков и живописцев. Графики видят силуэт и линию, живописцы «мыслят цветом». Пикассо был графиком, Клод Моне - живописцем. Применяя эту условную формулу к поэзии, можно сказать, что в этих стихотворениях Иван Елагин - график - и сразу же мысль обращается к знаменитому черно-белому полотну Пикассо - «Герника». Стихи Ивана Елагина военного и послевоенного периода - это его поэтическая «Герника».

Конечно, его поэтическое наследие многообразно. Человек широкого кругозора, большой жизнелюб, Елагин обращал внимание на множество вещей и явлений, на эмигрантский быт, на природу новой для него страны, где он много путешествовал. Он описывает встречи, высказывает свои мысли, он не чужд сатиры, он думает о жизни... Уже больной, он думал и о неизбежном ее конце. В Америке Иван Елагин написал одно замечательное стихотворение:

Мне не знакома горечь ностальгии.
Мне нравится чужая сторона.
Из всей - давно оставленной - России
Мне не хватает русского окна.

Оно мне вспоминается доныне,
Когда в душе становится темно -
Окно с большим крестом посередине
Вечернее, горящее окно.

Мне не известно, был ли Елагин религиозным человеком, мы никогда не касались этой темы. Все же, «большой крест посередине» написан поэтом неслучайно. И снова напрашивается сравнение с творчеством другого замечательного человека, с которым я был знаком в Нью-Йорке, - со скульптуром и графиком Эрнстом Неизвестным. В одном из документальных фильмов о нем он говорит о том, что ему везде видится крест. Два глаза и нос - это крест, ветви, отходящие от ствола дерева, - это крест. Но крест - это не только Распятие Христа, но и распятое человечество. Так и называется одна из скульптур Эрнста Неизвестного. Можно, я думаю, предположить, что крест посередине русского окна - это крестный путь России за всю ее многовековую историю. Что же касается окна, то и тут можно увидеть символ - оно находилось за железным занавесом,отделявшем нас от родины. Мы никогда не закрывали на нем ставни, только задергивали занавеску, когда слишком больно было смотреть на то, что происходит в России.

Поэзия Ивана Елагина - это голос нашей второй волны российской эмиграции, голос ясный и предельно выразительный. Прозаик Леонид Ржевский, как и мы - эмигрант второй волны, но старшего поколения, сказал мне как-то, что знал только двух поэтов, умевших читать свои стихи - Владимира Мая¬овского и Ивана Елагина. Да, Елагин умел «подать» свои стихи. В этой подаче кое-кто находил излишний пафос. Допустим, что так... Позволю себе снова привести пример из области искусства. По сравнению с религиозной живописью раннего Возрождения искусство барокко, полотна Караваджио тоже полны религиозного пафоса, игры светотени, что отсутствует в восточном христианстве.

«Герника» Пикассо и «Распятое человечество» Эрнста Неизвестного тоже полны пафоса. В одном из стихотворений Ивана Елагина повторяется строка «Ты, мое столетие!» Двадцатый век был страшным столетием для всего мира, для России. А двадцать первый? В две тысячи первом году, будь он жив, Ивану Елагину было бы всего восемьдесят три года и он мог бы видеть катастрофу двух башен Мирового Торгового Центра. Падали на колени уже не мосты, а высотные здания и клыки их остовов торчали вверх. «Герника» продолжается теперь повсюду и «перемещенных лиц» становится все больше. Мы находимся «В зале вселенной» - название одного из сборников Ивана Елагина, мы живем «Под созвездием топора» - название его другого сборника и и над нами «Тяжелые звезды» - название последнего сборника поэта.

Иван Елагин - поэт двух столетий, прошлого и недавно начавшегося. И в этом мире непрекращающихся войн, бегств и всякого рода социальных потрясений нам, живущим в Зарубежье, Иван Елагин оставил русское окно, которое никогда не закроется для тех, кто любит нашу родину, наш язык и нашу культуру. Спасибо тебе, Иван, за те богатства, которые ты нам дал в своем творчестве, за то, что твой голос был не только голосом нашей волны, нашего поколения, но и голосом страждущего человечества, - за то, что не только мы его слышали, но он слышен будет и последующим поколениям. Спасибо тебе, что ты был среди нас!

«Новый Журнал», № 290, 2018

________________________________
-- Портрет Ивана Елагина работы известного художника эмиграции М. Вербова
-- Обложка книги работы С. Голлербаха