Дорогие, наши, свои...

Дмитрий Стахов

Апрель 28, 2018



Когда-то присутствие в родословной хотя бы одного сомнительного предка грозило неприятными последствиями. От вроде бы почти безобидных, точнее – неопасных для жизни и свободы, скажем, невозможности поступить в высшее учебное заведение, до сулящих последствия самые тяжелые – ссылка, тюрьма, высшая мера социальной защиты. Например, сын врача и учительницы в конце 1920-х годов не мог поступить в Технологический институт на мостостроительный факультет, так как не проходил по «социальному признаку»: расчет мостовых опор мог производить только сын пролетариев или сын крестьянский. Восемнадцатилетняя же секретарь-машинистка, вчерашняя школьница, чья мать была дворянкой, отец – сыном священника, обвинялась в передаче датской разведке секретных сведений о производстве советского бетона и через полторы недели после ареста отправлялась на Бутовский полигон.

Вспоминать о достижениях прошлых времен, тем более – гордиться ими, также было небезопасно. Также, как и успехами соотечественников, покинувших пределы Отечества, и многого добившихся в иных пределах. Человек, с восторгом говоривший о достижениях Сикорского, – при условии, что он каким-то образом узнал бы о них, невзирая на «железный занавес», – рисковал многим. Только в 1970-х тот же Сикорский вошел, так сказать, в широкий оборот. Даже появился художественный фильм «Поэма о крыльях», в котором Туполев (Владислав Стрижельчик) встречался с Сикорским (Юрием Яковлевым) на Парижском авиасалоне. Туполев, тот самый великий Андрей Николаевич Туполев, «оставшийся в новой России» и в 1937 году обвиненный во вредительстве, принадлежности к контрреволюционной организации и заключенный в «шарашку», в этом фильме с чувством глубокого личного превосходства разговаривал с великим же Игорем Ивановичем Сикорским, «навсегда покинувшим Родину». Подразумевалось, что Сикорский уехал по соображениям меркантильным, карьерным. Или из-за слабости чувства патриотизма. Недаром теперь, на авиасалоне, Сикорский-Яковлев был более озабочен богоискательством. То есть – замаливал грехи. И большой артист Стрижельчик прекрасно справился с ролью, убедительно передав это чувство превосходства, проистекавшее на самом деле из насквозь лживой и подлой посылки «Пусть меня и моих близких мучают, а если нужно, то пусть убивают, но зато на родной земле и во славу ея».

Потом времена изменились, и те, кто ушел от изначальных большевиков и их наследников, уже не рассматривались как недоумки, недопатриоты, в конце концов – предатели. Наследники большевиков, точнее – наследники наследников, – оприходовали этих эмигрантов, походя включили их в свой пантеон. Как чуть раньше включили в него «несправедливо репрессированных», тех деятелей науки, искусства, военно-начальников и т.д. и т.п., которых «обидела» советская власть. Ну, пусть обидела, так ведь реабилитировала, и даже выдала наследникам единовременную компенсацию в размере двухмесячного оклада.

Оставим популярную формулу «обиженный советской властью», будто годы в лагерях, детство в детском доме и проч. сродни недаденной карамельке или обвесу на колхозном рынке. Вернемся ненадолго к теме родословной. Ведь она тесно связана с «патриотическим» освоением тех, кто, преимущественно в первой половине ХХ века, покинул Россию или, оставшись здесь и претерпев немало лишений, тем не менее внес огромный вклад в российскую науку и искусство, укрепил обороноспособность и тому подобное. При этом их наследие, их судьбы воспринимаются теперь, так сказать, «патриотически», иначе говоря – избирательно…

...Если когда-то родословная должна была быть чистой, то позже постепенно стали допускаться и некоторые отклонения от утвержденной генеральной линии. В неё стало позволительным добавлять то одни, то другие детали. При сохранении графы в анкете при приеме на работу о родственниках, бывших на оккупированных территориях, родственники из благородных или купечества, хоть и были по-прежнему нежелательны, но не представляли уже явного криминала. Какое-то недолгое время спокойно рассматривались даже еврейские корни, однако после 1967 года они отягощали будущее многих. Так, уже в 1970-е ректор Первого медицинского института без тени смущения заявлял в узком кругу коллег, что пока он занимает свой пост, евреи в меде учиться не будут. По свидетельству одного из присутствовавших, при этом только он сам и ректор, в чем, правда, были сомнения, не имел никакого отношения к еврейству…

Все порушилось ближе к Перестройке. Помнится, будучи в одной компании, автор этих строк поучаствовал в конкурсе на самую «продвинутую» родословную. Победила девица, у которой, по её словам, в родне были казаки, дворяне, купцы, бабушка наполовину еврейка да дедушка крупный НКВДшник. Но многообразие поощрялось недолго. На исходе «лихих девяностых» вновь вверх стали брать гомогенные родословные, из которых было проще вырастить новую русскую аристократию XXI века. Её родословная не пролетарско-крестьянская, а преимущественно службистская – прокуроры, внешние разведчики, высокопоставленные чиновники, а исключения лишь подтверждают правило…

...Эта аристократия начала внедрять потребное отношение как к эмигрантам (Сикорский), так и к «оставшимся» (Туполев). Оно оказалось, с одной стороны, отличным от того, что внедрялось в 1970-х (уехавшие, как дети малые, не понимали высшего блага для остающихся), с другой – имело и общие черты. Общим было молчание, которым следовало обходить какие-либо репрессии. Новым стало умильное описание того, как вдали от Родины уехавшие тем не менее сохраняли трепетное к ней отношение. Вели себя как истинно русские люди.

Например, описывая жизненный и научный путь Владимира Зворыкина, следовало никак не упоминать того, что оставшиеся в пределах его родственники, потомки знаменитых купеческих родов, были выгнаны из своих домов, частично репрессированы, а его учитель, Борис Розинг проходил по «делу академиков», когда в конце 1920-х были арестованы десятки ученых, подозреваемых во вредительстве и подготовке свержения советской власти. Даже то, что Розингу повезло, что его не расстреляли, освободили после недолгого заключения и дали работу на кафедре физики Архангельского лесотехнического института, считалось нежелательным для упоминания. Следовало больше внимания уделять «патриотическим» деталям, скажем, тому, что служивший у Зворыкина в США долгие годы афроамериканец перенял от нанимателя некоторые русские привычки и навыки, в частности – научился прекрасно готовить бефстроганов и закусывать водку соленым огурчиком, а сам Владимир Козьмич даже рыбу в озере Тонтон, штат Нью-Джерси, ловил по-русски – сидя на мостках, со старой соломенной шляпой на голове, самой простой удочкой, опустив при этом босые ноги в воду.

Постепенно начали вырабатываться определенные принципы подачи «полезных» эмигрантов к столу новой аристократии, отличающейся, помимо всего прочего, тонкой душевной организацией и неприемлющей «негатив». Эти принципы постепенно стали основополагающими в формировании ныне господствующей картины Прошлого. Прошлое для новой аристократии лишено той идеологической нагрузки, что присутствовала в советское время. Однако в нем причудливо соединены патриотизм, православие, народность, замалчивание репрессий – упоминание о них может травмировать новую аристократию, – преемственность традиций, уникальность пути России, нежелательность упоминания того, что многие достижения, скажем, в случае если речь идет о науке, являют собой перелицованные или заимствованные открытия зарубежных ученых. В некоторых случаях в более-менее устоявшуюся картину Прошлого можно добавить и свежие детали. Скажем, о неоднозначности фигуры Лаврентия Берии, о вредящем поступательному движению мировом правительстве, агенты которого проникали так высоко, что под их влияние попадали даже такие фигуры, как Никита Хрущев.

В том же случае, если без «негатива» обойтись нельзя никак, пишущий о потребном Прошлом рискует попасть под обвинение как минимум в недостаточном патриотизме, как максимум – в русофобии. Почему упоминание о бесчеловечной жестокости тоталитарной репрессивной машины непатриотично, причем тут русофобия, понять может лишь обладающий таким же инфантильно-избирательным мышлением, как типичный представитель новой российской аристократии.

Избирательное, отлакированное прошлое временами начинает напоминать лубочную картинку. Причем вовсе необязательно, чтобы персонажи её были исконно русскими. Скажем в таком лубке гениальный авиаконструктор, по происхождению – итальянский барон – Роберто Бартини, тот самый, кого называл своим учителем Сергей Королев, создатель прототипа первого в мире сверхзвукового стратегического бомбардировщика, оказавшись в СССР и верой и правдой служивший государству рабочих и крестьян, недоумевал в разговоре с Берией: «Как же так! Меня арестовали ни за что и теперь направляют в шарашку!» Берия, в том же лубочном ключе, якобы отвечал: «Да, арестовали, и мы сами не знаем, за что. Вот сделаете новый истребитель, мы вас не только освободим, но ещё наградим орденом!» Так и видится этот рисунок, выполненный в ростопчинской стилистике, с Берией и Бартини, и с замершими позади них почтительными адъютантами и генералами…

...Прошлое лакируется самыми разными способами. Многочисленные книги – стоит только зайти в московский «Библио-глобус», как в глазах пестрит! – создают нужные образы, на растущих как грибы после дождя сайтах тиражируются патриотические сказки про эмигрантов, которых новая аристократия маниакально считает «своими»; уважающие себя глянцевые журналы добавляют «серьезу», публикую популярные биографии уехавших, но оставшихся «нашими». Так, ведомственный журнал, выпуски которого бесплатно распространяются на рейсах крупнейшей российской авиакомпании, печатая статьи о Зворыкине и Сикорском, Арсеньеве и Гроссмане, Капице и Королеве, в конце концов не выдержал давления со стороны представителей новой аристократии и закрыл тему с эмигрантами и репрессированными гениями. В самом деле, ведь новый аристократ, летящий на высоте 10000 метров, может расстроиться, узнав, скажем, из статьи об Арсеньеве, что вдову выдающегося ученого расстреляли по абсурдному обвинению, как пособницу «американского шпиона». Давно покойного, да и писавшего свой основной труд, «Китайцы в Уссурийском крае», по заказу ОГПУ.

Уж лучше лубочный Берия. Тем более Лаврентий был «эффективным менеджером». Как и типовой представитель новой российской аристократии. Весь в иностранном, в швейцарских часах, с японо-американскими гаджетами, любящий полезных эмигрантов и покрытое лаком героическое прошлое…