Декабристы или самозванцы

Нейрад Клироваськин

Январь 06, 2017



Ровно четверть века назад произошло событие из числа эпохальных, разнообразие оценок которого не имеет аналога. В канун своего 69-летия исчезло крупнейшее по территории государство – Союз Советских Социалистических Республик.

Всё началось 8 декабря 1991 года, когда в местечке Вискули (что в Беловежской пуще) делегации Беларуси, РСФСР и Украины приняли довольно загадочное соглашение «О создании Содружества независимых государств», преамбула которого начиналась со слов: «Мы, Республика Беларусь, Российская Федерация (РСФСР), Украина, как государства-учредители Союза ССР, подписавшие Союзный Договор 1922 года, далее именуемые Высокими Договаривающимися Сторонами, констатируем, что Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает своё существование».

О юридической безграмотности такой формулировки тут же напомнил Комитет конституционного надзора СССР: «Любые республики не могут принимать на себя решение вопросов, касающихся прав и интересов других республик. С этой точки зрения содержащаяся в Соглашении констатация того, что „Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает своё существование“ не имеет юридической силы».

Но разрушительную лавину было уже не остановить. После принятия 21 декабря лидерами одиннадцати союзных республик Алма-Атинской декларации, в которой ещё живой de jure Советский Союз назывался бывшим, пути назад не оставалось. Двадцать пятого декабря наш первый президент официально сложил свои полномочия, а на следующий день Совет Республик Верховного Совета СССР принял свою декларацию. Суть её изложена в первом абзаце: «Опираясь на волю, выраженную высшими государственными органами Азербайджанской Республики, Республики Армения, Республики Беларусь, Республики Казахстан, Республики Кыргызстан, Республики Молдова, Российской Федерации, Республики Таджикистан, Туркменистана, Республики Узбекистан и Украины о создании Содружества Независимых Государств, Совет Республик Верховного Совета СССР констатирует, что с созданием Содружества Независимых Государств Союз ССР как государство и субъект международного права прекращает своё существование».

Нетрудно заметить ту же руку, что и в Беловежском соглашении: СССР не прекратил, а прекращает своё существование.

У этого лингвистического нюанса есть простое юридическое обоснование: ни одного надлежащим образом оформленного документа о ликвидации Советского Союза за весь декабрь принято так и не было.

Судите сами, что такое Совет Республик? Одна из двух палат Верховного Совета СССР, который, в свою очередь, вторичен по отношению к Съезду народных депутатов СССР. Да к тому же -- не предусмотренная действующей конституцией страны. И корректно ли считать решения Верховного Совета РСФСР волей в ы с ш е г о государственного органа, когда таковым являлся Съезд народных депутатов РСФСР?

Снова, как и в 1917-18 гг., судьбоносными для страны оказались абсолютно нелегитимные правовые акты.

Тем не менее, 26 декабря 1991 года считается формальной датой смерти рождённого 30 декабря 1922 года Союза Советских Социалистических Республик.

Предыдущий же день ознаменовался переименованием Российской Советской Федеративной Социалистической Республики в Российскую Федерацию. Сделал это опять-таки не полномочный на то орган – Верховный Совет. При этом в скобках появилось и второе название государства – просто Россия.

Просто да не совсем. Плохо знающие право обычно не очень горазды и в истории. Так случилось и на сей раз. Россию они не воссоздали, а, наоборот, расчленили. Ведь Россия – это Великая, Малая и Белая Русь в совокупности. Так же как Великобритания – Англия, Шотландия и Уэльс вместе взятые. В обоих случаях все три могут существовать и по отдельности, но едва ли правомерно одной части выдавать себя за всё целое.

Самозванство издавна известно на Руси. Но раньше самозванцами были лишь цари и претенденты на трон. В последние четверть века этим грешит само государство. И нечего обижаться на экстравагантные эскапады братьев-соседей. В чём-то они и правы.

Однако о правовой стороне сегодня почти не вспоминают. Всех больше волнует эмоциональная: нужно ли жалеть Советский Союз? можно ли было избежать его распада?

На оба вопроса напрашиваются отрицательные ответы.

Жалеть Союз можно было бы лишь в том случае, если бы по-настоящему дружную страну развалили злые внешние силы, как это пытаются сделать сейчас с Сирией. Но что-то я не замечал особой дружбы между Туркменией и Эстонией, Латвией и Киргизией. А Армения с Азербайджаном и Узбекистан с Таджикистаном просто воевали. Первые открыто, вторые исподтишка. Да и руки Запада в организации развала не замечено. Даже для президента США Джорджа Буша-старшего итоги декабрьской попойки в Вискулях стали скорей приятной неожиданностью, чем результатом его собственных происков.

Для ответа на второй вопрос придётся совершить длительный экскурс в историю.

Развал России – тогда империи – уже происходил. Большевиков мало заботила целостность страны. Им бы хоть на маленьком клочке земли да удержать свою власть. Отсюда и стремление заключить Брестский мир, который даже сами они называли позорным. Но успехи на фронтах гражданской войны пробудили в них довольно странную жадность. Захотелось прибрать к рукам весь мир. Однако не совсем глупый глава правительства (в отличии от являвшего полную противоположность наркома по делам национальностей) понимал, что становиться автономией в составе РСФСР ни одна страна не захочет. И как же быть, если победоносная мировая революция распространиться на Германию, Францию, Великобританию? А в западных губерниях и на Кавказе и так уже возникли свои республики. Вот тогда-то он и придумал некое всеобъемлющее государство, построенное по матрёшечному принципу. Есть одна большая матрёшка, в названии которой – ни одного географического понятия: Союз Советских Социалистических Республик. Матрёшки поменьше входят в неё в качестве суверенных государств. Ещё более мелкие оказываются внутри них в виде автономных республик.

Давайте скажем честно: созданный в декабре двадцать второго Союз предполагал охватить со временем если не весь земной шар, то гораздо большее пространство, чем его изначальная территория.

Но отнюдь не мифическая мировая революция стала катализатором этого процесса. Он начался после заключения Пакта Молотова – Риббентропа. Количество республик с одиннадцати увеличилось до шестнадцати. Три (Латвийская, Литовская и Эстонская) возникли из независимых до того держав, а ещё две (Карело-Финская и Молдавская) – после укрупнения за счёт чужих земель матрёшек третьего размера.

Дальше была война. Со вчерашним союзником. Беспощадная и разрушительная. Выиграл её наш народ, наши отцы и деды. Вечная им за это слава! Но государство, стремившееся и дальше вбирать в себя другие страны, явно проиграло. Оно решилось присоединить ещё только одну республику (Тувинскую), которая по размеру и населению на семнадцатую союзную не потянула и влилась в РСФСР как ещё одна автономия. А занятые его войсками и попавшие в силу этого в сферу советского влияния другие субъекты международного права свой суверенитет не утратили, став так называемыми «странами народной демократии» (Сейчас таковой de facto является и сама РФ. Те же карманные политические партии. Тот же формально многопартийный парламент, вторичный по отношению к исполнительной власти.). Идея мировой революции оказалась несостоятельной. Количество матрёшек второго размера не только не увеличилось, но даже сократилось, когда в 1956 году упразднили Карело-Финскую ССР. (Не случись этого, ездили бы мы сейчас в Мурманск через Белое море!)

Республик-государств осталось ровно пятнадцать. Объединяла их память об общей метрополии – Российской империи (впрочем, некоторые территории раньше входили в Австро-Венгерскую) и единая коммунистическая партия с её жёстким внутренним устройством. Однако память стала уходить со старшими поколениями. А КПСС начала стремительно разваливаться изнутри. В таких обстоятельствах СССР был обречён.

Первый шаг к его распаду сделал I Съезд народных депутатов РСФСР, приняв ту самую декларацию о суверенитете, в честь которой у нас теперь отмечается главный государственный праздник. Затем свой существенный и во многом решающий вклад внёс пресловутый ГКЧП. Ну а довершили его дело беловежские бражники. К вящей радости всех, у кого тянулись руки к богатствам большой общей страны, к её народной собственности. Той, что отняли когда-то у наших дедов и прадедов (в царское время подавляющее большинство подданных были людьми имущими), и той, которую создавали наши родители и даже мы сами уже после революции.

Могло бы этого не быть? Могло. Но при одном условии: нахождения высшей государственной и законодательной власти СССР и РСФСР в одних руках. Как это происходило в КПСС, где не существовало никакого отдельного российского руководства.

Даже заикнуться о подобном в начале 90-х не представлялось возможным. Да и мысли такой ни у кого не возникало. Из ярких властителей умов, пламенных ораторов союзного съезда в российские депутаты пошли лишь считанные единицы: на пальцах одной руки пересчитать. Дублёры же, как на театре, как в футболе, оказались не в меру амбициозными. Им всем главные роли подавай. Им всем в основном составе играть охота. Но не каждый рядовой оркестрант может стать достойной первой скрипкой.

Первые два года существования самостоятельной Эрэфии прошли под знаком непрекращающейся подковёрной возни в политике и беззастенчивой приватизации в экономике. Увенчали двухлетие копоть от выстрелов на фасаде Белого дома и сомнительная по легитимности конституция, принятая с нарушениями законодательства и при значительных подтасовках на декабрьском референдуме. Впрочем, последнее уже не докажешь: стремившиеся к личным миллиардам его организаторы умело замели следы, официально уничтожив все бюллетени.

Какими ужасными ни казались гибель сотен людей во время октябрьских событий и шулерство на референдуме, главной нашей трагедией стала возникшая как их неизбежное следствие всеобщая апатия, продолжающаяся и доныне. В те годы автор этих строк работал главным редактором журнала «Отечественные записки» и вот что написал на его страницах: «…выстрелы на Краснопресненской набережной отразились на российском обществе так же, как и картечь на Сенатской площади в декабре 1825 года.
Оно впало в депрессию.
Началась эпоха безвременья
».

Тогда, двадцать с лишним лет назад, не хотелось пугать читателя напоминанием, что эпоха безвременья длилась в России почти три десятилетия. Сегодня такая историческая параллель воспримется скорей оптимистически: неужели нам осталось терпеть всего каких-нибудь пять лет?

Да, депрессивное состояние испытывает сейчас каждый мыслящий человек. Даже если он успешен в своей профессии и материально благополучен. Мы уже не такие радостные, открытые, каждодневно примеряющие на себя новые права и свободы, какими были на рубеже 80-90-х годов. Эрэфия довольно быстро превратилась в Чинляндию – страну, где безраздельно царит лишь сонм абсолютно бессмысленных, обременительных для народа и алчных чиновников. Если в былые времена они нас уничтожали (рискуя сами быть уничтоженными), то сейчас нещадно унижают. А ведь большинство из них можно безболезненно для страны заменить обычными компьютерами.

Рассмотрим это на одном маленьком примере.

 

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В РАЗГАРЕ

 

Гражданская война может быть и холодной.

Именно такую объявила правящая элита отечественной культуре с самого начала своего господства.

Памятуя о том, какой существенный вклад внесла русская литература в свержение сначала царизма, а потом социализма, она с неё и начала.

С незапамятных времён писательство на Руси было самодостаточной профессией. Исключительно литературным трудом жили не только классики, как, в частности, Н.А. Некрасов, не имевший (вопреки устоявшемуся общественному мнению) имений, крепостных и чинов, но и литераторы более скромного дарования. В советское время даже диссиденты, чьи произведения категорически запрещалось публиковать, находили способ прокормить себя пером. В периоды творческих неудач и жизненных невзгод, от которых не застрахован даже крупный талант, материально помогал созданный нашими великими предшественниками ещё в 1859 году фонд профессиональной поддержки, сокращённо именовавшийся Литфондом. В 1934 году советское правительство обязало отчислять в этот фонд за все авторские вознаграждения как изданных, так и исполненных произведений. Помимо этого сами писатели вносили членские взносы.

Разумеется, выход любой книги предполагал получение гонорара, позволявшего год-другой существовать вполне безбедно. Его ставки определялись правительством.

Новая российская власть очень быстро покончила с таким положением.

Книгоиздание не просто перестало быть делом государственным (нечастных издательств практически не осталось), но и прекратило регулироваться как законодательными, так и подзаконными актами. Так, вытекающее из требований Закона РФ «Об авторском праве и смежных правах» постановление правительства о минимальных ставках авторских вознаграждений за публикацию вообще не было принято. Как следствие, несоразмерно низкие гонорары, составляющие, к примеру, за роман средней величины две-три месячные зарплаты сотрудника редакции. А ведь писатель работает над таким произведением не меньше двух-трёх лет, и его вклад в книгу должен цениться заведомо выше труда технического работника. Невозможно применять у нас и принятый во всём цивилизованном мире принцип выплаты автору т.н. «роялти», т.е. процентов от реализации, поскольку при переходе на рыночную экономику у нас с водой выплеснули и ребёнка: отказались от фиксированной стоимости книги, которую раньше даже печатали на обратной стороне обложки. Наши горе-экономисты не поняли, что в данном случае цена является составной частью договора с автором и не может меняться в процессе реализации тиража.

В итоге литературный труд практически перестал быть источником средств к существованию, что привело к желанному для современного чиновничества исчезновению самой профессии писателя. Сойдёт ещё одно-два поколения тех, кому уже поздно переквалифицироваться в управдомы, и литература превратится в хобби для состоятельных граждан.

Можно ли это исправить? Безусловно. Достаточно директивным образом установить минимальные ставки авторских вознаграждений, привязав их к минимальному размеру оплаты труда. Государство от этого выиграет дважды. Во-первых, от повышения гонораров увеличится сбор налогов на физических лиц. Во-вторых, возрастёт и доход от НДС, поскольку издатели вынуждены будут поднять цены на свою продукцию. Сразу хочу успокоить излишне эмоциональных читателей. Сегодня книги у нас -- один из самых дешёвых товаров своей отрасли. Чтобы не быть голословным, беру с полки пятисотстраничный том самого массового, самого демократичного собрания сочинений, выходившего в начале Перестройки: второй том сочинений А.С. Пушкина, имевший тираж более десяти миллионов экземпляров. Цена его составляла 2 рубля 60 копеек.

Теперь вспомните свои культпоходы в том же 1986 году. На эти деньги можно было побывать на восьми сеансах в столичном кинотеатре (включая три вечерних) и дважды посетить театр. Сегодня вы заплатите за книгу таких же размеров едва ли больше, чем за о д и н билет в кино. А на семейном визите в театр сэкономите сумму, достаточную для приобретения по меньшей мере пятитомника. Я уж не предлагаю посчитать, во сколько поездок на метро обошёлся томик Пушкина тридцать лет назад -- и сравнить с нынешним тарифом. Даже хлеб стал дороже: тогда вы купили бы по его цене двадцать батонов, а теперь сможете лишь пятнадцать.

И всё это, если вдуматься, за счёт недоплаты тому, кто эту книгу написал. Едва ли отыщется ещё одна отрасль, где поставщику сырья достаётся меньше процента от стоимости конечного продукта.

Как поощряет сегодняшнее государство писателей?

В Российской Федерации присваиваются государственные премии в области литературы и искусства. По три каждый год. Такой порядок установлен в последние двенадцать лет. Посмотрим, как он осуществляется на практике.

Логично, чтобы хотя бы одна премия по л и т е р а т у р е и искусству ежегодно приходилась на литературу. Однако за двенадцать лет из тридцати шести наград писателям достались лишь три, т.е. в среднем одна в четыре года. Впрочем, композиторам, художникам, скульпторам и архитекторам вместе взятым перепало чуть больше. Лауреатами становились чиновники, менеджеры, продюсеры, просветители, музейщики, часовщики, общественные функционеры. Но чаще всего – субъекты не авторского, а смежного права. При этом присуждение должно проводиться «за выдающийся вклад в развитие отечественной и мировой культуры, выразившийся в  с о з д а н и и   о с о б о з н а ч и м ы х  л и т е р а т у р н ы х  п р о и з в е д е н и й и творческих работ».

Ну как тут не вспомнить бессмертные строчки Александра Петровича Сумарокова, написанные четверть тысячелетия назад:

Танцовщик! Ты богат. Профессор! Ты убог.

Конечно, голова в почтеньи меньше ног.

Снова, как и в елизаветинские времена, исполнители в нашем отечестве стали цениться выше творцов. И это определённая примета времени, своеобразный месседж молодёжи: привыкайте заучивать чужие слова и не стремитесь что-либо писать сами.

У этой странной политики есть и другая сторона. Раньше самые престижные премии (Ленинская, Государственная СССР, Государственная РСФСР им. М. Горького) присуждались за наиболее значимые свеженаписанные произведения. Тем самым читатели получали вполне реальные, осязаемые ориентиры. Теперь награждают не за произведения последних лет, а за полувековые заслуги, и чтобы стать лауреатом, надо не только хорошо писать, но и очень долго жить. Поощрение текущей литературы отдано на откуп предпринимателям, похваляющимся друг перед другом величиной премиального фонда. Мол, чем он выше, тем и награда должна считаться солидней. На деле всё выглядит наоборот. К примеру, в нынешнем году более скромная в денежном отношении, но очень профессиональная по составу учредителей и жюри премия «Ясная Поляна» оказалась, выражаясь спортивным языком, своеобразной «высшей лигой» нашей словесности. Те, кто не стяжал её лавров, будучи в финальном списке, составили тройку главных соискателей «Русского Букера», ставшего таким образом «первой лигой». Ну а репутация низшего дивизиона досталась самой богатой и претенциозной «Большой книге», победители которой остались без призов даже в букеровском конкурсе.

Дискриминация мастеров художественного слова проявляется сегодня во всём. В стране существуют почётные звания «заслуженный» и «народный» архитектор, «заслуженный» и «народный» художник, «заслуженный» и «народный» артист (последние присваиваются и композиторам). Нет таких форм поощрения только у писателей. Как нет и своей академии, в отличие от представителей пластических искусств. Российская Федерация – единственная на сегодня крупная литературная держава, где блистательно отсутствует национальная (сиречь литературная) академия, хотя до 1841 года она благополучно действовала. Распустил Российскую академию Николай Первый. Не надо забывать, что он при этом перевёл всех её членов в Петербургскую академию наук. (Вам это ничего не напоминает?) Впоследствии традиция избирать крупнейших писателей непосредственно в Академию наук сохранилась. Но их становилось всё меньше и меньше. В эпоху моего студенчества всего трое: К.А. Федин, Л.М. Леонов и М.А. Шолохов. По всем порядкам, заведённым в академии, на место ушедших должны избираться их коллеги. Здесь же ничего подобного: в новом веке остался лишь А.И. Солженицын, а после его кончины вот уже восемь лет – впервые в истории – в России нет ни одного писателя-академика!

Единственное, в чём литераторы ничем не отличаются от своих собратьев по искусству, это полное социальное бесправие и тех и других. Декларированное Конституцией Российской Федерации право каждого на вознаграждение за труд, обеспечение по возрасту, в случае болезни, потери кормильца обходит стороной творческих деятелей. Дважды на эту тему принимался специальный федеральный закон, и дважды он отклонялся президентами: сначала Б.Н. Ельциным, затем В.В. Путиным. Возможно, сами первочиновники в существо дела и не вникали, но есть в Кремле лица и поважнее в том, что касается законотворчества. Одна такая деятельница, выслушав рассказ министра культуры о бедственном положении творца, произнесла фразу, достойную Марии-Антуанетты: «Если им так плохо живётся, почему они не идут работать?». Но они, гады, упорно продолжают исполнять своё высшее предназначение за письменными столами и музыкальными инструментами, у мольбертов и кульманов. Не получая при этом даже пособий по временной нетрудоспособности, полагающихся не только наёмным работникам, но и отбывающим наказание преступникам. Преуспевающий, широко известный поэт-песенник или драматург, чьи пьесы идут по всей стране, в шестьдесят лет может узнать, что ему достанется только грошовая социальная пенсия, поскольку отчислений в пенсионный фонд за доходы от публичного исполнения у нас не предусмотрено.

Кого этим наказывает государство? Творца или себя? Не думаю, чтобы эти деньги были лишними для ПФР и чтобы они все они ушли на самих авторов.

Но идёт холодная гражданская война: армия чиновников должна сражаться с отрядом творцов. И она старается делать это как можно жёстче. Сейчас предприняла наступление на последний писательский бастион – дачный посёлок Переделкино. Восемьдесят лет здесь в своих домах-мастерских живут и творят поэты, прозаики и драматурги. Но территория попала в пределы Новой Москвы, земля значительно подорожала, и ненасытная армия направила на неё огонь свой «тяжёлой артиллерии» – арбитражного суда. Тот в недавнем постановлении и глазом не моргнув соврал, что вся собственность Литфонда – государственная, ибо тот жил за счёт отчислений за обнародование произведений. А собственные членские взносы, вносимые самими писателями? А их арендные платежи за дачи-мастерские? Их словно и не было, хотя последние четверть века из своих советских восьмидесяти лет Литфонд держался исключительно на них. Однако всё это, по мнению суда, не имеет значения, поскольку в неразберихе 1991-92 годов не подписали какой-то акт приёмки-передачи. Но я что-то не помню, чтобы и Горбачёв Ельцину Кремль по акту передал. А здесь даже руководство не сменилось: лишь названия поменялись.

Впереди последняя инстанция – Верховный суд. Но разве он посмеет перейти на сторону противника? И останутся писатели не только без мастерских, но и без организации, существовавшей более полутораста лет и основанной А.В. Дружининым, Н.А. Некрасовым, Л.Н. Толстым, И.С. Тургеневым, Н.Г. Чернышевским и их сподвижниками.

В общем, на войне как на войне, однако потери несут не только воюющие стороны: рикошетом достаётся и всем остальным. Ведь большинство людей – это потребители произведений искусства: читатели, зрители, слушатели. Но, подобно тому, как в современных войнах мирное население страдает больше вооружённых сил, здесь тоже главными жертвами становятся обычные граждане. В нашей холодной гражданской уже практически полностью истреблены такие некогда мощные «войска», как редактура, художественная критика, литературоведение, большие потери несёт переводческий «батальон». Это значит, что книги выходят без предисловий, послесловий, комментариев, зачастую даже сносок – голый текст, не подвергнутый даже элементарной редактуре. Читая по-русски произведения зарубежных авторов, порой ловишь себя на мысли, что перевод делала машина. Иначе откуда взялись бы такие перлы у того же Г. Гарсиа Маркеса. Вот одна цитата из вышедших в московском издательстве «Астрель» в 2012-ом воспоминаний «Жить, чтобы рассказывать о жизни»:

«Дом становился более жилым и особенно человеческим после полуночи, по мере того как кто-то шёл на кухню попить воды или в туалет для неотложных ж и д к и х  и л и  т в ё р д ы х  н у ж д…»

Теперь другая:

«Тогда всё ещё не настала эпоха простых телефонов, и личные в ы з о в ы  н а  б о л ь ш и е  д и с т а н ц и и  передавались заблаговременными телеграммами».

Всякий, знающий иностранные языки, легко догадается, что здесь просто калька с английской идиомы, известной во всём мире.

Отсутствие редакторов приводит к тому, что имена собственные даются не в издавна принятом в нашем языке виде, а как бог на душу положит. В современных изданиях можно вычитать, что Братислава стоит на реке Данубе, а во Франции жил известный философ Альберт Камус.

Особо следует сказать о цензуре. Автор этих строк был участником составления российской конституции и хорошо помнит, какую гордость испытывал со своими коллегами по Конституционному совещанию за сформулированную ими предельно лапидарную и вместе с тем абсолютно категоричную, императивную формулировку части 5 статьи 29: «Цензура запрещается». Лучше не скажешь! Короче не изложишь!

И действительно, цензура, то есть предварительное разрешение на обнародование какого-либо текста, у нас запрещена. Ни в одной типографии от вас не потребуют штамп Главлита или иного подобного полицейского учреждения, как это было при советской власти. Поэтому современные книги полны бескультурья, безграмотности и элементарной литературной грязи, а слова, считавшиеся непечатными, стали отныне самыми частыми в массовых изданиях. Видно, забыли мы, гонясь за лапидарностью, добавить одно-единственное уточнение: п о л и т и ч е с к а я  цензура. Запрещать-то на самом деле нужно было лишь идеологический контроль со стороны государства, а вовсе не лингвистический. Ведь защита родного языка тоже одна из важнейших задач общества. Но и в голову летом девяносто третьего не могли прийти, как чудовищно и мерзко исказят на практике нашу вольнолюбивую формулировку.

По иронии судьбы, смертную казнь конституция не исключила, но у нас вот уже двадцать лет никого не расстреливают. С запретом цензуры произошло прямо противоположное. Её нет, но при этом закон ограничивает в праве на публикацию по самым разным поводам. Книгу, конечно, напечатают, но вас за неё потом могут запечатать. Либо экстремизм найдут, либо какую-то непонятную «детскую порнографию», а то обвинят в пропаганде наркотиков или склонению к суициду. Представляю, как бы досталось сегодня, будь он жив и живи в Эрэфии, бедному Гёте за его «Вертера»! Впрочем, есть у нас и свои классические во всех смыслах примеры. У Пушкина уже переписывают «Сказку о попе и работнике его Балде» (оказывается, в светском государстве с рыночной экономикой иронизировать над священниками нельзя, а над торговцами можно), уже (при запрещённой конституцией цензуре!) из «Сказки о мёртвой царевне и семи богатырях» изымают строчки:

Иль башку с широких плеч

У татарина отсечь.

А скоро доберутся и до «Сказки о рыбаке и рыбке», где есть такие слова: «Что ты, баба, белены объелась?»

Директора библиотек жалуются: не успевают уследить за списком запрещённой литературы, попасть в который можно по решению любого районного суда в какой-нибудь глубинке по заявлению одного чрезмерно бдительного гражданина, у которого родственница бросилась под поезд, прочитав «Анну Каренину». Даже если он малограмотный или умственно отсталый. При этом никакой профессиональной экспертизы не проводится, никакой обязательной для судопроизводства состязательности нет и в помине. Впрочем, вторая сторона в таких процессах попросту отсутствует: такое вот одностороннее правосудие! Правообладателей (а личные неимущественные права бессрочны, поэтому они есть даже у Гомера) никто и в известность не поставит, что гореть его творению, как в Берлине в 1933 году.

У гражданских войн есть один неписанный закон: в них не бывает победителей. Как невозможно выиграть в казино, ставя одновременно и на красное, и на чёрное.

Зато бывают побеждённые.

Старания обезумевших от вседозволенности российских чиновников победить отечественную культуру, её великую литературу напрасны. Победить они не победят, но напакостить могут очень сильно. Пострадает от этого только подрастающее поколение. Мы уже из-за чиновной дури в сфере образования получаем не первый год специалистов, н е  н а п и с а в ш и х  в  ж и з н и  н и  о д н о г о  с о ч и н е н и я: выпускное отменили, а вступительных экзаменов больше нет вообще. Вдумайтесь в последствия: ведь в наше время нельзя было стать ни инженером, ни врачом, не сдав письменную литературу сначала на аттестат зрелости, а затем при поступлении в абсолютно любой вуз. Набор других предметов варьировался в зависимости от будущей специальности, но сочинение писали на всех факультетах.

Холодная война тоже имеет свои особенности. Нанесённые ею раны замечаешь не сразу. И они не излечиваются. Посмотрите вокруг: сколько инвалидов холодной войны продолжает топтаться вокруг псевдокоммунистических вождей, прославляя проклятую историей человеконенавистническую систему, в которой мы жили большую часть двадцатого века.

Зачем нам ещё одна холодная война? Такая же бессмысленная и беспощадная, как и любой русский бунт.

Я верю в нашу литературу. Она выживет. И снова поможет России (на сей раз той, которая возникла ровно двадцать пять лет назад) победить своего внутреннего врага, как это уже случалось не раз. Именно врага России, а не просто своего недальновидного гонителя. Недаром даже сейчас в топонимике – названиях улиц, станций метро – у нас больше имён писателей, чем политиков.

Финляндия-Россия
© Нейрад Клироваськин, 2016