Чьи в лесу шишки?

Дмитрий Стахов

Июнь 25, 2017



Дойдя до края озверения,
В минутной вспышке озарения,
Последний шанс у населения –
Спастись путём переселения.
Булат Окуджава

Первоначально под реновацию, сверхмасштабный проект правительства Москвы, подпадали почти 8 тысяч домов, в которых проживает на данный момент почти 2 млн. человек. Теперь, под грузом думских поправок и вялого сопротивления некоторой части москвичей, число домов сократилось более чем на 3 тысячи, а число жителей, которым предстоит переезд, практически вдвое. Но всё ли измеряется цифрами и всё ли подчинено тем или иным поправкам к внесенным московским правительством проектам? И каковы глубинные механизмы, как приведшие к возникновению этого проекта, так и определяющие подлинное отношение к нему и жителей, и тех, кто осуществляет управление огромным мегаполисом?

Существует устойчивый миф про «потомственных москвичей». Они, якобы, тонкие, добрые, умные. Этот миф сродни мифу про подлинных петербуржцев. Откуда таковые в наши дни – загадка. Единственным подлинным петербуржцем, известным мне, была моя тётушка, Ева Яновна, чьи предки поселились в Северной Пальмире в начале 19-го века. Пережившая блокаду и детей, она умерла в конце 20-го века. Единственным «потомственным москвичом», известным мне, москвичу в третьем поколении, был Феликс, сосед по коммунальной квартире на Волхонке, чьи предки пришли в Москву на заработки после отмены крепостного права. Алкоголик и мелкий воришка, названный родителями в честь первого председателя ВЧК, Феликс был, по большому счету, безобиден, и третировал лишь другую соседку по коммуналке, Алифатову, из благородных, во времена НЭПа содержавшую маленький дом свиданий, для своих...

О чём это я? Так о том, что город – это не здания, не улицы, не развязки и торговые центры, даже не Кремль. Город – это люди. Причем как те, которые его населяют здесь и сейчас, так и те, память о которых ещё сохраняется, так и те, которые ещё не появились на свет и ради которых наше «здесь и сейчас» происходит.

Более того, город – это некое психологическое пространство, изменчивое, возможно имеющее как сознательную составляющую, так и пласты бессознательного, над которыми царит – прошу прощение за столь вольное обращение с наследием «венского мистика», – цензурирующее, городское «сверх-Я». Психологическое пространство города меняется тогда, когда меняются его носители, то есть – жители. В Москве, впрочем, как и в большинстве городов России, состав жителей поменялся за последние сто лет так, что найти живущих в прежних семейный гнездах практически невозможно. Некоторые въехали на принадлежавшую прежним владельцам жилплощадь по «спецордерам». Вспомним картину сталинских времен со счастливыми новоселами, кажется – Фёдора Решетникова, которой уже во времена нынешние дали название «Как хорошо, что прежних хозяев расстреляли!» Другие попали в города по лимиту, по найму, спасаясь от голода (звучит парадоксально!) сельской жизни.

И Москва, её нынешнее психологическое пространство вполне соответствует её жителям. В большинстве своем не имеющим ничего общего с самим городом, с его особенностями, памятными местами. Они и не желают иметь это общее. Достаточно близкорасположенной работы, торгового центра по соседству. Они вполне довольны и теми арочками и вазонами, статуями и павильонами, лавочками и широкими тротуарами, плиткой и прочим, чем заполнен город сейчас. Управляющие городом их по большому счету вполне удовлетворяют. Они за них голосовали. Хотя это был, если воспользоваться образом Георгия Буркова, выбор раба, которого ставят в ситуацию выбора, но который к выбору не способен.

Программа реновации, затеянная правительством Москвы, управляющим городом по какому-то недоразумению, город не любящим, если не сказать жестче, четко определяет и «чьи в лесу шишки», и кому принадлежат доминирующие позиции в городском психологическом пространстве. Причем это правительство отлично понимает, с кем оно имеет дело. А именно – с рабами, желающими только одного: чтобы их поскорее оставили в покое; равнодушными не только к своей собственности, квартирам, но даже не задумывающимися о том, что они, как жители предназначенных под реновацию домов, являются ещё и долевыми владельцами той земли, на которой стоит их дом, и довольно внушительного участка, к дому примыкающего.

Как шулер, правительство, или уполномоченные им люди, лихо выводит землю из списка Росреестра, тем самым её обесценивая.

Нигде никто не задается вопросом, как будет осуществляться переезд, за чьи деньги, кто будет финансировать обустройство на новом месте, как, с какими обременениями будет осуществлено оформление новой квартиры в собственность и будет ли она принадлежать жителям или останется собственностью правительства или застройщика.

Отдельные «очаги сопротивления» умело подавляются, активисты, противящиеся реновации (в основном противятся не реновации как таковой, а полнейшей её неопределенности) получают угрозы. Было бы естественно, если бы от власть предержащих. Так нет! Угрозы поступают от соседей, тех, кто рабски готов прийти с уже намыленной верёвкой. Лишь бы – повторюсь, - скорее всё кончилось.

Сама по себе реновация скорее всего необходима. Для многих отслуживших свой срок домов. Она необходима также для оптимального использования предназначенной для городской застройки земли. Однако суть её не в улучшении жизни горожан, а в решение огромных, рассчитанных по самым скромным подсчетам на полтора-два десятилетия проектов, которые позволят освоить многие миллиарды рублей. Про то, сколько денег будет украдено, лучше не говорить. Психология же нынешнего жителя Москвы такова, что он только горестно кивает – «А везде крадут!» Когда же ему указывают, что его беспардонно «разводят», также горестно соглашается – «А что поделать?» Поэтому неудивительно, что на митинг по поводу программы реновации, затрагивающей всё-таки более миллиона человек, выходят от силы десять тысяч протестующих, значительная часть которых проживает в домах, к реновации не предназначенных. Таким образом, реновация становится поводом для политического противостояния. Впрочем, в Москве и в России это вполне естественно.

Чтобы не произошло в дальнейшем с реновацией, она в очередной раз демонстрирует, что реальная цель практически любых властных инициатив никак не совпадает с тем, что декларируется. И это вполне соответствует психологической картине и города и страны в целом.

Однако, по большому счету, собянинская реновация – лишь часть того чудовищного, беспардонного разгрома, того – не побоюсь этого слова – заклания, на который обрекли город его властители. Если Сталин перестраивал Москву, так сказать, идеологически, если Хрущёв хотя бы насаждал свои пятиэтажки – кстати, давшие москвичам возможность покинуть подвалы и коммуналки, – если Лужков словно натянул на город малиновые пиджаки новоделов и бесконечных балясин и колоннад, навтыкал в тело города китчивые скульптуры Церетели, то Собянин – наконец произнесем это – подсознательно ненавидящий город, – нагло и откровенно издевается.

Реновацию следует рассматривать вместе с тем безобразием, в которое превратили бесконечным ремонтом центр, вместе с тем, как добиваются последние остатки московской архитектуры, вместе с тем издевательством, каким по сути стал московский общественный транспорт. Поэтому реновация – лишь вишенка на торте.

Жителей, вне зависимости от их стажа проживания в столице, к столу не позовут. Им не достанется ни крошки. Да, собственно, они этого, как говорится в известной рекламе, достойны. Они этого хотели сами.

P.S.
Как-то я имел неосторожность сказать, что город это не его архитектура и памятники прошлого, а его жители, одному из активистов организации Архнадзор, сказать, что раз жители не хотят сохранения памятников, то эти памятники не нужны, что их всё равно не спасти, тем более, что «Сверх-Я» города также не нуждается в этих памятниках, также им чуждо. Активист помолчал, ответил: «Очень грустно слышать ваши слова!» Допускаю, что этим он выражал скорее отношение ко мне, считая, что всё-таки что-то сделать можно, что-то можно спасти. Но, скорее всего, он понимал тщетность борьбы с опустившимся на Москву туманом, мороком. Так что же делать? Можно хотя бы не грустить. Слушать пение птиц. Пока их ещё до конца в Москве, кроме ворон и голубей, не извели. Соловьи, во всяком случае, уже второй год не поют в сквере под окнами.

__________________________

Дмитрий Стахов – писатель, журналист. Публиковал прозу и статьи в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов». Первая книга издана в 1995 г. Опубликованы книги в переводах на французский, немецкий, нидерландский языки.