Босния в Украине

Сенад Пеканин

Март 15, 2017



С приближением апреля я ощущаю беспокойство. Прошло уже 24 года с тех пор, как началась четырехлетняя осада Сараево. К тому моменту Сербия уже использовала югославскую армию для атак на Словению и Хорватию, но мы в Сараево не могли поверить, что война может прийти в Боснию и Герцеговину, а особенно – в наш город. Мы считали, что Сараево неуязвим для национализма: единственное, что жители Сараево считали хуже, чем быть националистом, это быть гомосексуалом. По статистике каждый третий брак в Сараево был межэтническим. Разве в этих условиях возможна война между сербами, хорватами и боснийцами, живущими в одном городе? Моего лучшего друга звали Младен, мы вместе работали на самой популярной радиостанции в Югославии. Даже после многих лет дружбы я не знал, был ли он сербом или хорватом.

Так думали мои родственники − мои родственники, которые жили в центре Сараево, как раз над старым городом и рядом с тем местом, где 28 июня 1914 года молодой сербский патриот Гаврила Принцип убил наследника австрийского трона, эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену Софию. Этот поступок и послужил предлогом для начала Первой Мировой войны. В тот весенний день 1992 года мои кузены готовили воскресный ужин. Надир, самый молодой из них, пошел в ближайшую булочную купить хлеба. Вскоре после того, как он ушел, на улице послышался грохот взрывающихся артиллерийских снарядов. Его родители и сестра больше никогда не увидели шестнадцатилетнего Надира живым: он истек кровью по дороге в больницу, раненный шрапнелью от снарядов, которыми сербские силы, находившиеся на холмах вокруг Сараево, стреляли по центру города.

Вскоре я пришел домой к родителям Надира. Они поручили мне отвечать на телефонные звонки школьных друзей Надира. Красивый и всегда улыбающийся парень, Надир был популярен среди своих друзей. Они узнали, что он ранен, а я должен был рассказывать им, что Надир скончался по дороге в больницу.

Для меня это событие послужило знаком начала войны в Боснии и Герцеговине. Почти четыре года я день за днем наблюдал ужасные страдания гражданских жителей Сараево, по которым стреляла сербская артиллерия и снайперы. Они убили почти 12,000 человек, среди которых было чуть больше 1,500 детей, и ранили больше 50,000. Я ненавидел чётников, так мы называли солдат сербской армии, которая заняла позиции на холмах вокруг Сараево; я ненавидел их больше, чем любой другой человек в мире. Каждый день вокруг меня гибли люди, женщины и дети в городе, лишенном воды, электричества, отопления и еды. Я считаю себя агностиком, но я заключил личное соглашение с Богом: защити меня, чтобы я не стал инвалидом или не закончил жизнь в руках чётников, а взамен я совершу столько хороших поступков, сколько смогу. Я не просил у Него сохранить мне жизнь; смерть – это не самое плохое. Она витала вокруг меня все время, и ее соседство каким-то странным образом придавало значение жизни – значение, которое я никогда не пойму так хорошо снова.

Мои родители и сестра разделили судьбу миллионов беженцев из бывшей Югославии, которые пострадали от войны. Благодаря своей этнической и религиозной принадлежности им пришлось покинуть Черногорию, где они жили. Все связи были разорваны, и у нас не осталось никаких контактов друг с другом. Потом я как-то выяснил, что они находятся в лагере для беженцев на севере Швеции, где-то возле самого винта – Северного полюса – на глобусе. И я решил попробовать выбраться из Сараево и постараться найти их. Как у журналиста, у меня была привилегия – воспользоваться возможностью вылететь из Сараево на военном самолете, который доставлял в осажденный город гуманитарную помощь. Однако международные миротворческие силы ООН не желали подвозить местных журналистов из Сараево в аэропорт на своих бронетранспортерах. А на пути туда был контрольно-пропускной пункт чётников, где несколько дней назад чётники убили заместителя премьер-министра Боснии. Планируя, как добраться до аэропорта, я не спал ночами, главным образом от страха, что чётники остановят джип ООН, в котором я надеялся бежать. Шофер джипа был другом моего друга, он и предложил мне подвезти меня до аэропорта. Чтобы утешить меня, он сказал, что чётники только изредка останавливают машины для проверки, есть ли в них «мусульмане». Велик был мой страх, что чётники, зная, что я известный журналист, поймают меня, но еще больше я хотел найти родителей и сестру. И тогда я принял решение: я найду пистолет и возьму его с собой в аэропорт и, если чётники нас остановят, я убью не меньше двух, а потом выстрелю себе в голову. Ночью накануне отъезда этот план казался мне превосходным и обнадеживающим. Но потом я спросил себя: а что если все пойдет не так? Я никогда в жизни не держал в руках пистолет. Что если мне удастся застрелить двоих, а потом по какой-то причине пистолет заклинит, и я не смогу застрелиться сам и окажусь в их злых руках? И, хотя идея убить двух чётников была очень соблазнительной, я решил изменить свой план ради безопасности: если нас остановят, я сразу же застрелюсь. Но нас не остановили. Вместо этого они стояли всего в паре метров, провожая глазами наш джип, который медленно двигался между заграждениями, воздвигнутыми на дороге в аэропорт. Я дрожал от страха, крепко сжимая в кармане пистолет и молясь, чтобы его не заклинило, если уж придется воспользоваться им. Каждая секунда казалась вечностью.

Я написал все вышеизложенное после визита на Украину несколько месяцев назад. В Харькове все напоминало мне о войне в Боснии. Украинцы воюют с сильно превосходящим их врагом, который использует свою военную мощь, чтобы отхватить части их родины. И все же наиболее острое впечатление, оставшееся у меня от Харькова, -- это дискуссия в маленькой художественной галерее. Я был там с разношерстной группой писателей, журналистов, специалистов по культуре и университетских профессоров из нескольких европейских стран. Нас собрал вместе Фонд Германа С. Фишера для обсуждения с украинскими коллегами будущего Европы.

От других эту дискуссию отличало то, что впервые с начала войны в Харьков приехала одна из ярых сторонников российской военной пропаганды, поэт и журналистка из находящейся неподалеку оккупированной части Украины. Дискуссия была организована, что называется, «за закрытыми дверьми», таким образом принять в ней участие могли только местные журналисты и приглашенные интеллектуалы. Организаторы опасались, что иначе событие может оказаться небезопасным: ведь новость о приезде в Харьков поборницы российской пропаганды быстро распространилась по городу, что и послужило причиной опасений организаторов.

Я внимательно следил за диалогом гостьи с ведущей. Гостья говорила прямо, заносчиво и была абсолютно нечувствительна к эмоциональным высказываниям многочисленных украинских художников и журналистов. Она вела себя подобным же образом, слушая их личные истории о жестокости преступлений, которые совершили против украинцев войска агрессора. Ее не впечатлила история молодого художника, на вид горожанина, который рассказывал, как его избивали и много дней держали в импровизированной тюрьме безо всякого обвинения. Ее бесчувственность начинала раздражать, и хозяева все больше нервничали. Никто не шевелился, но было такое чувство, что в воздухе вырос какой-то круг, который ощутимо начал сжиматься вокруг гостьи. Сначала мне было просто неудобно, а затем я почувствовал нарастающий страх от того, что вызывающе ведущая себя гостья могла почувствовать физическую силу злости хозяев. Я стал оглядываться на своих иностранных коллег и понял, что и они чувствуют то же самое. Мы сидели как парализованные, а атмосфера все больше и больше накалялась. Затем я испугался того, что могло последовать, и даже испытал некоторое сочувствие к гостье, поэтессе из Луганска. Тогда я впервые заметил, что ей тоже страшно. Я понял, что нужно что-то сделать, чтобы изменить ход событий, быстро мчавшихся к неприятному концу. Я встал и прервал речь одного из разъяренных хозяев, который подошел угрожающе близко к гостье. Потом я громко топнул ногой и – это сработало!

Они все уставились на меня с удивлением, как будто бы не понимали, почему я стараюсь отвлечь их внимание в середине «диалога», который приближался к нежелательной развязке. Я объяснил, что такого рода дискуссия между хозяевами и их гостьей бессмысленна. Я попросил их уважать уже тот факт, что их гостья набралась смелости приехать в Харьков. А с другой стороны, я сказал им, что восхищен их готовностью говорить с человеком, которого они считали представителем несправедливого агрессора, принесшего столько горя и страданий им самим и их стране. «Проявив готовность к переговорам, вы сломали ногу дьявола», -- процитировал я слова боснийского политика, которые тот произнес, приветствуя гостей на первой после войны встрече в Сараево со своими сербскими коллегами. Я также сказал, что, как человек из Сараево, я хорошо понимаю, как трудно начать диалог с тем, кто еще недавно был твоим заклятым врагом. Мои слова возымели действие. Переговорщики поплыли в спокойный порт. Мои друзья и коллеги из группы иностранцев потом комментировали мое выступление. Они благодарили меня, потому что также, как и я, видели, что дискуссия между хозяевами и их странной гостьей могла бы закончиться самым нежелательным образом.

Так в Украине я закрепил то, чему научился во время войны в Боснии и Герцеговине. Во-первых, нужно разговаривать с врагом даже во время войны; во-вторых, такой диалог не будет ни легким, ни приятным, и, в-третьих, все же стоит пытаться, потому что если диалог происходит, он всегда приносит полезные результаты.

Помню, во время осады Сараево войска ООН помогли мне и нескольким моим коллегам добраться из города в аэропорт, где нужно было написать о встрече между боснийскими и сербскими военачальниками. Когда война закончилась, Международный Трибунал по военным преступлениям в Гааге вынес приговор за совершенные злодеяния командующим сербскими войсками, которые присутствовали на той встрече. Однако для международной общественности они были в тот момент не более чем «руководителями одной из сторон конфликта». Тогда они пришли на встречу в сопровождении журналистов, чья постыдная работа обеспечила ужасным преступлениям поддержку СМИ. Всем журналистам была предоставлена малюсенькая комната, где мы вынуждены были несколько часов ждать окончания встречи, о которой должны были написать. Сначала в первые пару часов мы просто глазели друг на друга с большой неприязнью, сидя в противоположных углах комнаты. В следующие пару часов мы начали задавать друг другу вопросы о судьбах людей с другой стороны, которых мы знали. Потом мы начали разговаривать более свободно и поняли, что те – другие – не так уж и ужасны. Они совсем не те ненавидимые враги, какими представлялись нам еще пару часов назад. Болтовня о пустяках, как будто мы коллеги из другой, более счастливой, страны, эффективно растворила нашу взаимную неприязнь. Я спросил своего сербского коллегу, Ведрана, который был примерно моего возраста, какую музыку он любит. После его ответа я больше не мог сохранять ту политкорректность, которой мы придерживались до тех пор. Я выругался и сказал: «Ради Бога! Как ты можешь слушать Пинк Флойд и поддерживать военных преступников?!» Он и все коллеги в обоих концах комнаты громко засмеялись. Я «сломал ногу дьяволу». С тех пор я всегда встречаюсь с Ведраном, когда приезжаю в Банью Луку в той части Боснии и Герцеговины, которая теперь называется Сербская республика. И мы никогда не обсуждаем эту встречу на войне, но я знаю, что было исключительно важно, что мы тогда поговорили, даже будучи врагами.

____________________________________

Сенад Пеканин – издатель, редактор независимого еженедельного боснийского журнала «Дани» (Сараево)
Впервые опубликовано в Eurozine
© Сенад Пеканин
© Eurozine