Большой террор в академической и прикладной истории

Геннадий Бордюгов, Марк Юнге

Август 12, 2017



 5 августа 2017 г. исполнилось 80 лет с начала массовых репрессий по утвержденному Политбюро ЦК ВКП (б) 30 июля 1937 г. приказу НКВД № 00447. Однако, как и 10 лет назад, эта трагедия не в центре общественного внимания. Не прозвучал набат по убитым, не объявлена минута молчания. Лишь мельком прошла новость о прошедшем 5 августа в карельском урочище Сандармох Международном дне памяти жертв Большого террора, здесь в 30-е были расстреляны свыше 9 тысяч человек. Полигон смерти обнаружили 20 лет назад «мемориальцы» Юрий Дмитриев, Ирина Флиге и Вениамин Иофе. Все предыдущие митинги в Сандармохе вел Дмитриев, а сейчас его по ложному обвинению судят.

Противоречивость контекста памятной даты связана, во-первых, с Революцией 1917-го, столетие которой отмечается в этом году. Eе октябрьская фаза представала в 1937 году как акт творения нового мира и постоянной борьбы за чистоту с демонами внутренними и внешними. И массовые репрессии легитимировались тогда Революцией. Во-вторых, имя главного организатора террора Сталина по-прежнему занимает первые строчки в опросах о популярных правителях ХХ века. 62% россиян согласны с тем, что памятные знаки, рассказывающие об успехах Сталина, нужно размещать в публичных местах, а 65% граждан против установки знаков, сообщающих о его неудачах и преступлениях.

В патриотической среде можно услышать даже призывык к «новому 37-му году», как эры справедливого и беспощадного суда над элитами. При этом последний опрос ВЦИОМ показал, что большинство людей (90%) знают, что репрессии были. Меньше всего информированы люди 18-24 лет, 24% из них о репрессиях не знают. Только 22% россиян считают, что «рассказы о репрессиях негативно отражаются на имидже нашей страны - о них лучше лишний раз не рассказывать», но 72% считают, что надо больше об этом рассказывать, чтобы преступления не повторились. На вопрос, как относиться к сталинским репрессиям, 49% опрошенных ответили, что их ничем нельзя оправдать, но 43% считают, что репрессии были вынужденной мерой, которая позволила навести порядок в стране. Следовательно, доминирующей моральной оценки сталинских репрессий до сих пор не сложилось. Чаще всего репрессиям подвергались несогласные с проводимой властями политикой, считают 37% опрошенных, ещё 22% говорят, что это люди, которые пользовались авторитетом у народа, 24% - враги народа и предатели, 23% - преступники, воры, жулики, 16% - честные люди, 10% называют представителей отдельных этнических групп.

Приведенные цифры на самом деле показывают, что огромный потенциал, накопленный всего лишь за четверть века академической и прикладной историей, по-настоящему не востребован, не влияет в должной мере на историческое сознание российского общества.

О ПРИРОДЕ ТРАГЕДИИ

Десять лет назад в нашей книге «Вертикаль Большого террора», написанной с безвременно ушедшем из жизни Рольфом Биннером к 70-летию исторической трагедии, мы попробовали обозначить основные тенденции ее академического изучения после 1991 г. Для нас было очевидно, что террор – не только применение силы, осуществляемое без разбора, с целью устрашения, а принцип и норма общества сталинистского типа. Тема спекуляций на капиталистическом окружении СССР, военной угрозе и внутренних врагах стала азбукой большевизма, но она не подходила в качестве ключа для объяснения всей сложности того, что произошло в 1937 году. Именно к этому времени в идеологии и социальной политике власти «перековка преступников через труд» сменилась суровостью уголовного законодательства. Репрессированные – это те группы населения, которые нельзя интегрировать в советское общество, либо для этого нужны чрезмерные усилия. Смена курса вела к превращению террора в инструмент социальной технологии.

Ключевое измерение Большого террора – операция по приказу НКВД за № 00447 с его определением «целевых групп» репрессий. Среди традиционных групп «враждебной» системы (бывшие кулаки, антисоветчики, церковники, шпионы и др.) появляется и новая категория — «социально чуждые элементы» (нищие, бродяги, бандиты, воры, проститутки и т. д.). С одной стороны, криминалом признаны социальная стихийность и неповиновение, а с другой, произошла политизация обычных преступлений, которые стали приравниваться к оппозиции советскому порядку. Еще одно измерение 1937-1938 годов – ликвидация «контрреволюционных национальных контингентов» (по приказам НКВД №№ 00439, 00485, 00593).

Механизм соучастия представителей высшего эшелона сталинского режима в репрессиях, раскрытый тандемом в составе российского историка срецслужб Владимира Хаустова и шведского историка Леннарта Самуэльсона, показал, что сам Сталин персонально концентрировался на элитах. Но его роль в репрессии элит сводилась не только к тому, чтобы завизировать своей подписью списки на арест и осуждение. Его рукописные пометки рядом с некоторыми фамилиями в этих списках, как правило, имели смертельные последствия. В то же время сталинское соучастие в массовых операциях, направленных преимущественно против простого, т.е. лишенного привилегий и далекого от власти советского населения, ограничивалось политической инициативой и общим контролем. Здесь главные полномочия были предоставлены – в особенности в том, что касалось «кулацкой операции», – партийным комитетам и органам государственной безопасности на местах. Их руководители цинично «торговались» с Москвой вокруг повышения «лимитов» репрессий.

Минимальный консенсус в научном сообществе историков был достигнут в отношении оценки результатов Большого террора. В течение 1937–1938 гг. по политическим обвинениям было арестовано более 1,7 млн. человек. Вместе с жертвами депортаций и осужденными «социально вредными элементами» число репрессированных -- свыше 2 млн. человек. Более 700 тыс. арестованных были казнены.

В ноябре 1938 года приказ № 00447 был отменен, массовые расстрелы прекращены. Однако, несмотря на утверждение Молотова о том, что «мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны», множество фактов 1939-1945 гг. и послевоенного времени доказали, что расчистка пути к коммунизму лагерями и казнями не позволила создать «правильное», социально гомогенное общество. Созданная в 30-е годы система могла работать лишь в лихорадочном режиме для решения очень узкого круга приоритетных задач. Как только возникал вопрос о долговременном продвижении вперед, большевистские руководители неизбежно упирались в неизлечимые слабости своего проекта «чрезвычайного социализма». Этот проект был одной из основных причин возникновения экономических кризисов, тяжелого материального положения людей, истребления квалифицированных и профессиональных кадров. Против тезиса об эффективности террора свидетельствовали и саморазоблачения верхушки власти. Подводя 17 ноября 1938 года итоги кампании репрессий, Сталин и Молотов признали, что полная победа над врагами не достигнута. Кто воспрепятствовал? Оказывается, НКВД и прокуратура, совершенные ими «ошибки». Так выглядел механизм приписывания вины, вновь и вновь использовавшийся в сталинском дискурсе 30-х годов.

НОВЫЕ ОТКРЫТИЯ И ТРУДНЫЕ ВОПРОСЫ

Одной из центральных проблем последнего десятилетия стало изучение специфики массовых репрессий в областях, краях и республиках по сравнению с тем, как виделось их проведение в Москве. Целый ряд крупных проектов существенно расширил географию и картину Большого террора (их результаты отражены прежде всего в вышедшем в 2009 г. сборнике «Сталинизм в советской провинции: 1937-1938 гг. Массовая операция на основе приказа № 00447», составленном М. Юнге, Б. Бонвечем и Р. Биннером, а также в опубликованном в 2010 г. двухтомнике «Через трупы врага на благо народа. Кулацкая операция в Украинской ССР 1937-1941 гг.», составленном М. Юнге, С.А. Кокиным, Р. Биннером, О.А. Довбней, Б. Бонвечем, И.Е. Смирновой, Г.А. Бордюговым под общей редакцией О.А. Довбни и Л.С. Макаровой). Региональные исследования показали, что массовые преследования развили высокую динамику, в результате чего подчиненные карательные инстанции по собственному усмотрению интерпретировали концепцию московского центра, приспосабливая ее к местным отношениям и нуждам. Однако здесь надо четко понимать, что большая «свобода рук» периферии и учреждение рассчитанных на маскимальную гибкость внесудебных органов – «троек» – были частью концепции Кремля. Не может идти никакой речи об утрате контроля центра за операцией.

Факты не подтвердили распространное среди некоторых историков утверждение, что случай и произвол не являются важными отличительными чертами событий 1937-1938 гг., или, как писал Карл Шлегель, «только немногие из тех, кого преследовали и казнили, знали, почему они были выбраны». Однако «слепой случай» не был главенствующим элементом репрессий. Произвол и лотерея имели свою логику и метод, преследования были более целенаправленными и регламентированными, чем это зачастую представляется.

Уточнена и позиция историков в отношении жестокости приговоров (доля приговоров к высшей мере наказания от общего числа осужденных), выносимых судебными и внесудебными карательными инстанциями. К примеру, «кулацкая операция», несмотря на весьма щедро выделяемые лимиты по 1-й и 2-й категориям, удивительным образом располагалась в центре шкалы. А на первом месте безоговорочно находится Военная коллегия Верховного суда СССР, которая главным образом занималась осуждением представителей элит. Потом следуют «национальные операции», где карательными инстанциями выступали «двойки». Приказ НКВД №00447, согласно своему основному направлению удара против «мелкой рыбешки», по состоянию на январь 1938 г. располагался в нижней части шкалы. Еще меньше смертных приговоров выносили военные трибуналы, специальные коллегии судов и Особое совещание, которые занимались репрессированием менее значительных представителей элит. В самом низу находились «милицейские» тройки, осуждавшие мелких уголовников и представителей прочих маргинальных групп.

Открылись новые возможности в доступе к следственным делам репрессированных. Их анализ (работы Александра Ватлина, Алексея Теплякова и др.) опроверг былое утверждение о том, что доносы были одним из заводных механизмов «террора снизу». Как доказательство вины арестованного они встречаются крайне редко, по сути, практически растворились в давно готовившихся картотеках НКВД и выбитых с помощью пыток показаниях. Материалы следственных дел показали также, что фальсификации и пытки применялись в гораздо меньшей степени, чем это было принято считать раньше. Не выдержало критики и утверждение о том, что в аппарате НКВД не верили всерьез, что аресту подвергаются истинные шпионы и вредители. Откровенные признания работников НКВД показали, что они действовали в полном сознании того, что служат на благо системы.

Долгое время, подчеркивает Линн Виола, «неизведанную территорию» в истории Советского Союза представляло изучение феномена perpetrare (лицо, совершившее преступление, хищение или что-либо возмутительное). Неизведанность объясняется тем, что не было желания искать, помимо Сталина, других виновных и ответственных за чудовищные преступления того времени. Как это ни парадоксально, в 1938-1941 гг. феномен perpetrator обсуждался весьма активно, хотя и за закрытыми дверями, на секретных судебных процессах над оперативными сотрудниками НКВД. Эти процессы известны как «чистка чистильщиков». Тогда в партии было восстановлено около 77 тысяч коммунистов, а в результате проверки аппарата НКВД из него было уволено 7,372 человека, или 22,9 % оперативного состава. Все это было скрыто от общества и только в 2017 г. усилиями объединившейся еще в 2011 г. группы историков из России, Украины, Молдовы, Грузии и США был завершен проект и в Москве вышел сборник «Чекисты на скамье подсудимых» (составлен Марком Юнге, Линн Виолой и Джефри Россманом). Авторы сумели сполна ответить на вопросы о том, каковы были критерии в выборе сотрудников НКВД для увольнения и ареста, была ли эта чистка поиском «козлов отпущения», позволившим руководству переложить вину за массовые репрессии на кадры низшего уровня, или она была результатом конфликта между «клиентелами» в НКВД и других структурах? Участникам международного проекта удалось изучить механизм судебных процессов и их политический смысл, понять ту настойчивость, с которой руководство настаивало на использовании дискурса «нарушения социалистической законности». Важно, что удалось раскрыть собственные мотивы сотрудников НКВД, действительно ли они верили в то, что творили, или были карьеристами и функционерами, исполнявшими приказы из страха или бюрократической рутины; создать дифференцированный образ сотрудника карательных органов СССР.

Одной из самых непростых проблем постсоветской действительности стало заметное желание национальных республик отвести себе роль жертвы Москвы в трагических страницах своей истории. Местные историки, справедливо обвиняя Центр в проведении жестоких репрессий, нередко стыдливо замалчивают преступления своих республиканских властей. Во имя национальной консолидации они стремятся сделать акцент на единстве нации и общенациональных страданиях, скрывая факты активного участия местной властной элиты в сталинских преступлениях. Но ведь многие из тех, кто принимал в них активное участие, сами рано или поздно становились жертвами, причем это было характерно как для Центра, так и для отдельных республик. Известно, что из первых лиц республик террор пережили только Лаврентий Берия и Мир Багиров, но это лишь отсрочило гибель, которая настигла их в 1950-х гг.

Показательной в этом отношении стала международная дискуссия, развернувшаяся вокруг совместного немецко-грузинского проекта (2009–2015 гг.). В нем наряду с грузинскими историками приняли участие сотрудники Архива Министерства внутренних дел Грузии. Разногласия возникли, когда грузинская сторона не согласилась с немецким объяснением «национальных операций» (См.: Большевистский порядок в Грузии. В 2-х томах. -- М., 2015). Исходя из второстепенности «национальных операций» в структуре Большого террора, а также в целом несистематического характера репрессий против этнических меньшинств в Грузии, немецкие авторы пришли к выводу, что об этнической чистке, а тем более о геноциде речи быть не может. Определенные этнические группы пострадали в ходе террора сильнее, чем другие, -- абхазам и аджарцам, в частности, досталось больше, чем грузинам. Объясняется это тем, что грузины опасались сепаратистского потенциала этих этнических групп и попытались гомогенизировать грузинскую нацию посредством террора, направленного на «систематическое насильственное дисциплинирование и маргинализацию» этих двух, а также некоторых других национальных меньшинств в составе Грузии. Как это ни странно, Большой террор помог консолидировать грузинскую нацию и парадоксальным образом способствовал подъему грузинского национализма. (См.: Грузия в пути. Тени сталинизма. -- М., 2017).

Известно, что Кавказ, включая Грузию, отличается этнолингвистическим многообразием, осложняемым религиозными факторами, главным образом, противостоянием христианства и ислама. Это крайне болезненная тема в Грузии, как и во многих других бывших советских республиках. Так что сильная реакция некоторых грузинских коллег была вполне объяснима. В то же время опубликованные документы, к примеру, переписка Берии с Москвой по поводу переписи населения 1937 года, показывают, что грузинское политическое руководство выгодно воспользовалось развязанным Москвой Большим террором, чтобы разрешить сложные национальные вопросы в пользу так называемых этнических грузин, т.е. путем усиленных репрессий против абхазов и аджарцев. Следовательно, в 1937-1938 гг. социальный террор сочетался с национальным. Последнее не стоит путать с «национальной операцией», направленной против национальных меньшинств (диаспор). Однако трудно не заметить, что в те годы классовая парадигма постепенно сменялась этнической – если с антагонистическими классами было покончено, то этническая пестрота оставалась для Центра проблемой.

Примечательно, что, по приведенным участниками проекта данным, представителям национальных диаспор предъявлялись обвинения в основном в «шпионаже». «Неправильная» этничность становилась подозрительным признаком и грозила репрессиями. При этом основной удар часто наносился по элите, а она в республиках так или иначе имела отнюдь не рабоче-крестьянские корни. Кроме того, для преследования абхазов и осетин имелись и иные причины, которые авторы связывают с нациестроительством, бросавшем вызов Грузии. Поэтому цель этих репрессий – стремление местных властей к гомогенизации Грузии под эгидой грузинской нации.

СПАСИТЕЛЬНАЯ ОПОРА: PUBLIC HISTORY

Как же воссоздать все грани истории Большого террора и при этом сохранить подлинную память о нем, которая передавалась бы из поколения в поколение и при этом не покрывалась слоем музейной пыли? Как нам представляется, – и это касается истории Революции 1917-го и Великой Победы 1945-го, – надо целенаправленно и последовательно учиться воспринимать 1937 год сквозь призму public history (прикладной истории). Благодаря ей прошлое, историческое наследие соприсутствуют в повседневных практиках общества. Здесь неуместны те историческая политика и политика памяти, которые не предусматривают диалога власти и общества. Здесь неприемлемы оба абсолютизма – и академический, неспособный и, главное, нежелающий воспринимать былое не на дистанции, а как нечто нам современное, и популяризаторский, готовый представлять прошлое таким, каким его хотят видеть потенциальные покупатели.

Память о той цепи событий, вошедших в историю под названием «Большой террор», их бытование в обществе во время репрессий и спустя определенное время складывалась буквально по живым следам преступлений, совершенных государственной властью против тех слоев, которые якобы нарушали политическую и социальную «гомогенность» советского народа. Политика массового террора дискредитировала Революцию 1917 года, сделала невозможной опору на память о Гражданской войне или раскрестьянивании, когда противостояние было открытым и понятным. Впервые перестали работать любые возрастные, классовые, национальные и другие перегородки между людьми. Каток террора перемешал все. Общая память разбивалась на куски в результате быстрого изменения служебной и бытовой среды -- члены семей «врагов народа», как правило, ничего не знали о судьбе арестованного: куда он был сослан, жив или мертв; родным репрессированного трудно было найти работу, перед ними закрывались двери так называемых «приличных» квартир. Нередкими были случаи бегства из дома кого-то из супругов, разводов, разлучения детей с родителями. Стиралась и овеществленная память. Чужие личные вещи, домашняя утварь, мебель, предметы искусства при аресте конфисковывались, а потом делились в НКВД или продавались через спецмагазины, присваивались дома, дачи, земельные участки высокопоставленных жертв.

Перед угрозой внезапной репрессии был каждый человек, и, как это ни парадоксально, именно со Сталиным многие люди связывали надежду уцелеть в царстве всеобщего страха. В 2007 году мы высказали предположение о технологии «децимации наоборот»: не уничтожение каждого 10-го, а сохранение жизни каждому 10-му. Может, потому не было сопротивления террору, что каждый считал: я буду тем самым десятым, которого не накажут? Отсюда усиление магнетизма фигуры Сталина: сначала он, подобно Бонапарту, балансировал между классами, теперь -- между аппаратом и массой, между разобщенными служащими государства, между членами первичных ячеек общества, охваченных страхом и надеждой людей. Для кого-то -- каждого десятого, оставшегося невредимым после террора, -- он навсегда в памяти останется прав.

А после смерти Сталина наступил момент возвращения зеков домой. Истощенные и состарившиеся до срока, в телогрейках и с потрепанными чемоданами, они не могли не заставить вспомнить 1937-й. По горячим следам, с конца 1970-х годов, когда многие жертвы (и палачи) террора еще были живы, собирал воспоминания и материалы Стивен Коэн. На последствиях террора, включая его следы в исторической памяти, концентрировала свое внимание Нэнси Адлер. Что сообщила власть уцелевшим жертвам трагедии и обществу? Практически ничего. О целевых группах массового террора речь на ХХ съезде вообще не велась. Ко всему, использовался старый прием: если в 1938-39 годах во всех преступлениях обвинялся Ежов, теперь – персонально Сталин. Положение же бывших политзаключенных, наоборот, усугубилось. Они почувствовали себя чужими в послесталинском обществе, поскольку их воспоминания вступили в конфликт с официальной версией, транслируемой пропагандистскими каналами.

Присутствие трагедии 1937-го в памяти общества осложняли и другие факторы. Арсений Рогинский указывает на противопоставление «гласности ареста» (открытости, с которой проводились аресты) «тайне реабилитации» -- чуть ли не по секретному процессу. Когда государство подвергало свою жертву репрессиям, это становилось широко известно; когда же государству приходилось признавать свою «ошибку», это оставалось частным делом реабилитируемого. И тем не менее, значительная часть общества участвовала в судьбе жертв террора, всячески помогала им, более того, нередко видела в зеках «нечто романтическое», «факелоносцев правды и чистоты», принимала их «как героев». Под влиянием таких людей корректировался властный проект памяти: Хрущев предложил убрать тело Сталина из Мавзолея, освободить города от памятников Сталину, установить памятник жертвам террора. Власть не могла не учитывать и идейное брожение среди молодежи. Новое поколение, выросшее в других социальных условиях, не захотело принимать ту картину прошлого, которую ей предлагали сверху.

Лукавая хрущевская десталинизация предопределила брежневскую стыдливую ресталинизацию – цензура ужесточалась, материалы о массовом терроре прятались в архив, реабилитация сворачивалась, инициатива по строительству мемориала жертвам сталинского террора забыта. При доминировании официальной истории, задвинувшей Большой террор в зону антипамяти, в прикладной истории он все же продолжал жить. В 1987 году, когда Горбачев резко радикализировал отвергнутый хрущевский антисталинизм, вернул память о терроре и его открытое бытование в общество, начинается второе возвращение пострадавших, мертвых и живых. Однако новый проект памяти, связанный с 50-летием трагедии, встретил серьезное сопротивление. В академической науке, в среде «послушных» историков были заметны колебания и использование различных уловок, к примеру: был террор, но не заключается ли причина жестокости и репрессий в тайной, никогда не диагностированной душевной болезни Сталина? Тогда еще мало кто подозревал о коварных ловушках преобразования пространства памяти, о потенциальной опасности, которая коренилась в историческом сознании, -- опасности того, что на деле оно окажется суммой стереотипов, своего рода трансформером, открытым для любых манипуляций. То есть деконструкция тоталитаризма способна оборачиваться его реконструкцией под флагом возвращения к «исторической правде».

И вот в этих условиях у общественных организаций впервые появляется возможность самым серьезным образом вмешаться в формирование нового проекта воспоминаний о терроре. То, что было невозможным в 1960-е, случилось в конце 80-х. Немногочисленные структуры гражданского общества все заметнее перехватывали инициативу у власти. Однако для наглядной, образной демонстрации повседневности и массовости Большого террора первоначально не хватало предметов овеществленной памяти. Целенаправленное комплектование документов и материалов велось практически только историко-просветительским обществом «Мемориал», официально учрежденным в январе 1989 года. Ярким примером публичного представления личной памяти явились «недели совести» в сотнях клубах по всей стране. В ходе их проведения открывались «стены памяти», на которые каждый мог повесить или приклеить, что хотел: документ, письмо, фотографию. Восстановление памяти включало в себя такие болезненные моменты, как идентификация забытых жертв в тысячах отчетах и безымянных захоронений. В разных регионах возникли поисковые и инициативные группы. Общество возвращалось к таким безответным вопросам, как массовая вина, как вовлечение 5% населения (по некоторым оценкам) в число тайных информаторов и не менее миллиона людей на работу в системе ГУЛАГа.

Указы Бориса Ельцины еще сильнее изменили память о терроре-реабилитированы все граждане, пострадавшие от политических репрессий, начиная с октября 1917 года; признан статус жертв за миллионами детей репрессированных родителей; 30 октября объявлен Днем национальной скорби по жертвам советских репрессий;бывшие репрессированные и их родственники получили доступ к из делам в архиве ФСБ. Но затем, неожиданно для многих, бытование памяти о терроре стало усложняться. Экономические меры, введенные в начале 1990-х годов, вызвали невиданный экономический кризис. Приватизация для «своих», коррупция и мафиозная преступность, гиперинфляция, выведшая 75% людей за черту бедности, социальная несправедливость, беспризорность детей, нищенство сделали воспоминания о Большом терроре неактуальными. Новая эпоха породила миллионы своих жертв. В этих условиях в центр пространства памяти снова стала выдвигаться фигура Сталина – незаслуженные богатства заставили взглянуть на его репрессии как на адекватное наказание реальных врагов народа.

Мы уже не раз обращали внимание на то, что это новое бытование памяти о терроре странным образом размывалось позицией первых лиц государства. На состоявшейся в июне 2007 г. встрече с историками и обществоведами Владимира Путина явно покоробил призыв создать «заповедники» в отношении прошлого, он призвал не забывать о Большом терроре, быть добросовестными в подходе к фактам. А через два года, в День памяти жертв политических репрессий 30 октября Дмитрий Медведев заявил о том, что террору и преступлениям Сталина не может быть оправдания. В этом русле находилась и представленная в 2011 г. президентским Советом по правам человека программа «Об увековечивании памяти жертв тоталитарного режима и о национальном примирении». Она продемонстрировала очевидный разрыв с той исторической политикой, которая была намечена с 2004 года.

Свой проект памяти о терроре в метододогии прикладной истории последовательно развивал «Мемориал». «Виртуальный музей ГУЛага» объединил разные музейные и выставочные инициативы в разных точках России и странах бывшего Советского Союза. «Некрополь ГУЛага» — впечатляющий реестр около 800 памятных мест, связанных с расстрелами и захоронениями, лагерными кладбищами и кладбищами спецпоселков. Завершается многолетний проект «Топография террора» — исследования, объединенные идеей «привязки» материалов об истории репрессий к местности (по аналогии с известным немецким проектом Topographie des Terrors), в частности, карательные институции советского периода на карте Москвы. Образовательные проекты общества «Мемориал» связаны с подготовкой учебных пособий для учителей истории и обществознания «Большой террор и его отголоски». 30 октября, в День памяти жертв политических репрессий, педагогам из разных городов России предлагается проводить по его материалам уроки для старшеклассников. Начиная с 1999 года, среди школьников России ежегодно проводится исторический конкурс «Человек в истории. Россия -- ХХ век». Организаторы конкурса руководствуются тем, что сегодняшние ученики становятся не только свидетелями того, что происходит с памятью о репрессиях и ГУЛаге, но и жертвами интенсивного процесса новой мифологизации и инструментализации советского прошлого.

ОПАСНОСТИ ЗАБВЕНИЯ

Совсем недавно не было сомнений в том, что бытование Большого террора в общественном сознании станет общенациональным. Сейчас же эта надежда приобретает противоречивые очертания и все больше сужается. Приведем всего лишь два симптоматичных факта. В Перми методическое пособие для школьных учителей, посвященное изучению истории сталинских репрессий, стало предметом судебного разбирательства. Один из авторов пособия, доктор исторических наук Андрей Суслов, предъявил иск к Роскомнадзору, который опубликовал на своем сайте заключение двух экспертов (учительница географии и клинический психолог), признавших методичку опасной для школьников. О нежелании власти пересмотреть и преодолеть прошлую чрезвычайную государственность свидетельствует и случай молодого философа из Томска Дениса Карагодина. В течение 5 лет, в одиночку, через запросы в органы ФСБ и работы в архивах он установил имена людей, причастных к казни его деда. Информация об этом быстро разошлась в соцсетях. И уже на следующий день с Денисом Карагодиным связалась внучка одного из участников расстрельной группы, помощника начальника Томской тюрьмы Николая Зырянова. Она попросила у Карагодина прощения и поделилась собственными документами. В письме женщина рассказала, что не знала, чем занимался ее дед. Более того, в те же годы был репрессирован отец ее бабушки. «Вот так сейчас и выяснилось, что в одной семье и жертвы, и палачи… Очень горько это осознавать, очень больно… Но я никогда не стану открещиваться от истории своей семьи, какой бы она ни была», -- пишет она. Как нам представляется, моментом истины для этой женщины, для российской власти и гражданского общества станет открытие в Москве 30 октября 2017 года памятника жертвам массовых репрессий «Стена скорби» работы Георгия Франгуляна. Какие слова будут произнесены, какие оценки сделаны, какие действия предприняты для того, чтобы это больше не повторилось?