Базаровы на Тверской

Б. Минаев

Апрель 08, 2017



Пока я собирался писать о «марше памяти Немцова» (26 февраля) вдруг наступил день «антикоррупционного марша» (26 марта). За один месяц страна вдруг резко шагнула в какое-то иное пространство, или иное время. Как скоро она наступит, эта новая эпоха, и наступит ли вообще, я толком не знаю, но то что одно событие было очень непохоже на другое – вот это я знаю точно.
...На демонстрации я хожу давно, начиная с 2012 года. Сбился уже со счета, но количество акций, в которых я участвовал, просто ногами, вероятно, перевалило за первый десяток и приближается ко второму. Это много. Был я «на марше» и в тот самый жуткий день, когда давка на Большом каменном мосту привела к столкновению с полицией и потом к «Болотному делу», поломавшему судьбы ни в чем не повинных людей. Чудом тогда миновали мы эту давку... А многие мои знакомые не миновали. Был и на «прогулке писателей». И на зимних шествиях был, и на летних. И на том, самом горьком марше, буквально на следующий день после убийства Немцова, когда многие в толпе, не таясь, плакали, особенно женщины. И на огромных был акциях, где с придыханием то и дело слышалось: «Да тут больше ста тысяч!» И на тех, самых рядовых, где, как правило, ожесточенно спорят: «Ну, нет, ну не больше десяти тысяч!» -«Да что ты, что ты, пятнадцать как минимум!» Был я на обоих «маршах мира», главной темой которых стал протест против войны с Украиной. Ну а где-то, конечно, и не был, что-то пропустил.
В чем, вообще говоря, особенность этих московских митингов и протестных шествий?
Знаете, они утешают...
Говорить об этом даже как-то неловко, но это действительно так. Это «утешение», оно вот какого рода. Я всегда встречаю на улице во время марша как минимум 10-20 знакомых мне людей. Может, и больше. Иногда тех – с кем не виделся годами, десятилетиями. У меня всегда рождается странное ощущение, что почти все, кто идет тут по бульварам московским, в напряженной и, в то же время, радостной толпе, – это тоже мои друзья, мои знакомые, мои родные люди, просто не довелось вот познакомиться с ними раньше. Что это – свои. Нет, конечно, не все «свои», далеко не все, но многие. Очень многие, большинство. Нас всех связывают тысячи нитей – схожий жизненный опыт, общая судьба поколения, идеи, дружбы, общие кумиры, да вообще все… Я бы назвал это старым словом «солидарность». Солидарность – важная штука в наш век.

И вот то, что эти люди – все еще есть, что они не боятся выходить на улицы московские – это, конечно же, и есть для меня утешение. Я точно знаю, что со многими из них у меня, конечно, могут быть самые принципиальные разногласия – и по поводу тех или иных событий, фактов, и по поводу конкретных людей, исторических фигур, и по поводу мировоззрения даже. Со многими из них могли бы спорить часами, до хрипоты. Но кое-что у нас все-таки общее единое.
Это общее понимание ценностей – ну, например, того, что такое гражданские свободы и права, что такое «общество» и «общественное мнение», и общее понимание того, что в этом смысле нам всем дали 90-е годы, как мощно и неотвратимо они изменили нашу жизнь.
И это, конечно, не может не утешать – на фоне всего, что несут вот уже два года в прямом и кривом эфире федеральные телеканалы, как они стараются затоптать саму идею демократии и свободы…
Утешает меня и то, что, по сути, на митинги эти ходят, в общем-то, те самые люди, которые стояли 25 лет назад у Белого дома, в августе 1991 года. Да, это они, и они никуда не делись. Они себе не изменили. Хотя стало их значительно меньше. Но не все, отнюдь не все – уехали, умерли, заболели или стали другими.
Наша с ними солидарность по-прежнему существует.
И как и 25 лет назад – это, в принципе, единственная в стране политическая сила, которая способна выйти на марш гражданского протеста – добровольно, массово, легко, бесстрашно, без принуждения и административного ресурса, нас туда не свозят автобусами и не дают за это отгулы, и не заставляют и не принуждают – мы сами сюда приходим, такой силы, честное слово, в стране больше нет, как бы на нее, на эту силу, ни клеветали, ни шипели. И свои, и чужие.
Но последний наш марш (а их становилось, конечно, все меньше и меньше за последние два года, гражданская активность пошла на спад) – был отмечен довольно странными реакциями, сейчас я попробую их описать, а вернее, просто процитировать эти реакции.
Не буду обозначать фамилии, но вот что пишет один мой давний друг:

ходили на марш.
зачем?
нет ли тут насмешки?
несколько тысяч сытых, хорошо одетых людей обоих полов просочились через рамки, снисходительно позволили себя ощупать вертухаям обоих же полов, а затем прошлись привычным живописным маршрутом по легкому морозцу, встречая таких же сытых и прилично одетых, приветствуя их, делясь новостями и иронично поглядывая на стражей порядка, - ну и комфортно разошлись по теплым квартирам и уютным кабачкам. Даже кажется вертолеты не летали, настолько кремлевская гопота перестала обращать внимание на эти «акции».
так зачем же?
короче, все было очень мило.
и совсем не походило на сцену освобождения ильдара дадина, который под нескончаемый собачий лай, доносившийся из-за ограды только что оставленной им колонии, говорил предельно простые и честные слова…
вопрос не праздный

Орфографию и пунктуацию автора, естественно, я оставляю как есть.
А вот еще одна запись, в другом блоге. Тоже пишет моя добрая хорошая знакомая.

Унижение - вот главное чувство, испытанное мной сегодня во время шествия в память Немцова. Особенно в конце, потому что там, после всех, как бы замыкая шествие, шли плотным строем омоновцы в пятнистых костюмах и чёрных шерстяных шапочках, а вслед за ними - совсем молоденькие мальчишки-полицейские с собаками. В какой-то момент собаки стали истово лаять и рваться с поводков, а омоновцы, весело и сытно поглядывая на идущих, ретиво покрикивать: «Проходим, Не задерживаемся, Не толпимся», и вот это окончание ИМ - это бессмысленное первое лицо множественного числа - доконало меня окончательно.
Я словно со стороны увидела - Да мы же зеки в бараке, которых вывели на прогулку!
Я больше не хочу на прогулки, разрешённые вохрой по вохрой же установленному маршруту. Я хочу гулять сама по себе. И сама по себе принести цветы куда захочу в память о людях, любивших мою страну и замученных ею за эту любовь.
И день я могу выбрать сама - любой из трёхсот шестидесяти пяти подойдёт. И високосный прибавочный денёк тоже.
Восемь человек, вышедшие БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ на Лобное место в августе 68, были носителями свободы.
Мы же - носители рабства.
Поделом.
Сами во всем виноваты.

Согласен ли я был с такой оценкой «марша памяти Немцова»? Ну, конечно же, нет! Спорил, ругался, расстраивался.
Но тем не менее, общее настроение два этих автора вполне уловили. Настроение растерянности, инерции, пустоты. Однако не прошло и месяца, как все изменилось.

26 марта я на Тверскую улицу не пошел... По причинам глубоко личным, да и общественным тоже – как-то вот не верилось, что несанкционированная «прогулка против часовой стрелки» станет событием.
Оказалось – ошибся. Стало. Да еще каким! Кадры о столкновениях полиции и демонстрантов в Москве обошли, мне кажется, все мировые телеканалы. Такого не было со времен «Болотного дела». Несмотря на то, что изначально «установка» для сотрудников полиции, как заявил официальный источник МВД, была самая что ни на есть «мягкая» - не очень-то это заявление соответствовало истине, в некоторых местах демонстрантов грубо «вязали», в том числе и с применением жесткой силы (то есть били ногами и дубинками). Досталось, впрочем, и одному полицейскому – попал в больницу с сотрясением мозга.
То, что я не попал на шествие – с одной стороны, минус (не видел своими глазами). С другой стороны, плюс – есть возможность посмотреть со стороны на то, что происходило, изучить реакции, с холодной головой трезво оценить произошедшее.
Главный мотив всех реакций – на несанкционированное «шествие против коррупции» пришли совершенно другие люди! Другие по возрасту. Другие по настроению. Другие по социальному положению. Вообще – другие... Вот как описывает журналист Ян Шенкман эту интересную публику:

Кто-то увидел 26-го на Тверской демонстрацию школьников, крестовый поход детей и на этом основании сделал далеко идущие выводы, а я увидел совсем другое. Нечто, перечеркивающее все прежние представления о протесте, его смысле, его участниках.
Средний возраст демонстрантов - 25-30 лет. Это крепкие, уверенные в себе парни, больше всего напоминающие футбольных фанатов по своему складу, но чуть повыше социальным статусом, глаза умные. Не гопота, но и не беспомощные хипстеры, креаклы и хомячки. Таких легко встретить в пивном баре, они сидят и разговаривают о своих делах. У них есть свои, непонятные нам дела.
Главное отличие этой публики от контингента Болотной: новым не с кем и не о чем договариваться. Основной посыл Болотной - услышьте нас. А этим пофигу. Оппозиционеры - классические жертвы. Все, что они делают, - акт отчаяния, безнадежное самопожертвование. Новые - ни разу не жертвы.
Кто-то из них москвич, кто-то нет, но они чувствуют себя в Москве как дома. Это не провинциалы, приехавшие пробиваться, устраиваться и пользоваться столичным баблом. У них все есть, они уверенно стоят на земле, прекрасно знают город и его правила. У них свои кафе, своя музыка, свои источники денег.
Тогда при чем здесь политика, спросите вы.
Ни при чем. Это неполитическая история. Именно поэтому было так мало, непривычно мало плакатов. Именно поэтому никто не акцентировал свою партийную принадлежность. Все это устаревшие категории.
Никогда не поверю, что кто-то из них так серьезно пострадал от коррупции, что сделал борьбу с ней смыслом своей жизни. Не смотрят они оппозиционный канал «Дождь». Они смотрят спортивные трансляции и американские сериалы.
Медведев, который стал 26-го главным жупелом, для них просто какой-то дядька. Люди в погонах - чужое племя, которое мешает им жить. У них нет к власти идеологических претензий, просто они из другого племени. И племя в погонах мешает им жить, его надо изгнать со своей территории. Конфликт чисто антропологический: двум племенам в одном городе не ужиться. Мы здесь власть, а не вы. Уходите, пожалуйста, по-хорошему.
Нечто похожее я видел недавно перед концертом ДДТ, когда толпа чуть не смела полицейские кордоны. Пару кордонов, кстати, смела все-таки. Не по политическим соображениям, а просто мешают. Кто вы такие, чтоб нам мешать?
И еще одна важная деталь: они совершенно не боятся. Многие из них уже были на сутках в отделении и не находят в этом ничего страшного.
Они очень мобильны, они прекрасно самоорганизуются.
Они чуть не вытащили Навального из автобуса.
Их так много, что омоновские шлемы в толпе выглядят жалко и одиноко.
Автобус, кряхтя и качаясь, полз по переулку между баррикад. Позорное зрелище...

Действительно, после шествия 26 марта на первый план вышла очень неожиданная версия: стоп, это же дети! Да, среди задержанных полицией были несовершеннолетние школьники. Но таковых было немного – около 40 из более чем 1000 (по официальной версии 500) задержанных…
Но уже одно то, что они были, уже о многом говорит. Это «крайний фланг» общей молодежной массы. А массе этой, как верно замечает Шенкман, было от 20 лет и старше. В его описании есть даже и какие-то угрожающие нотки («крепкого телосложения», «напоминающие футбольных фанатов») – какие-то боевики, что ли? Ну нет, конечно. То, что это были «просто люди», а не те, кто вышел специально, чтобы схлестнуться с полицией – может подтвердить любой очевидец (и сам Шенкман, как бы спохватившись, тут же начинает об этом писать) – но люди, безусловно, совершенно другие. На «наши» прежние митинги тоже выходила молодежь. Но то была молодежь, прямо скажем, в доску своя – это были наши «дети», в прямом и переносном смысле, социально близкие, духовно близкие – интеллигентные ребята, которые читали почти те же книжки, что и «мы» (условные мы), люди творческих профессий, среди них было много журналистов, режиссеров, операторов, художников, а вот найти там какого-нибудь «менеджера по продажам», или автомеханика, было бы там, наверное, сложновато. 26 марта картина резко изменилась. Вот как оценивает эти изменения другой журналист, Константин Гаазе:

Небольшой плакатик в руках одного из митинговавших в Москве гласил: «Ну что вы все к нему пристали? / Нормальный русский дворянин: / Поместья, яхты, виноградник... / Как жаль, что двадцать первый век!» Коррупция как форма жизни знакома и, возможно, даже приемлема для многих россиян. Но коррупция как форма предельной распущенности элиты вызывает естественный протест: дворцы, яхты, сама риторика рассуждений о живых людях не приемлемы чисто по-человечески в 2017 году. Слово «население», характерный оборот «полный комплект горничных» из письма владельца почтового ящика firtreeman14@gmail.com, словосочетание «простые люди» из риторики президента Путина.
Все это унизительно, все это -- словарь не диктатуры даже, а архаического абсолютистского государства XVIII века, государства, в котором фавориты монарха теряли счет дворцам. Жизненный мир людей, рожденных после 1995 года, выглядит пристойно и по-европейски: ипотека у родителей, машина в кредит, осмысленные желания (пресловутые кроссовки), понимание необходимости считать деньги. Вступая во взрослый мир, эти люди видят, что на их спинах и спинах их родителей сидят существа, не просто ворующие, но утратившие человеческий облик.
Отсюда другой вопрос. А кто эти люди, которые протестуют против распущенности, против фундаментального повреждения общественной морали? Я рискну утверждать, что пресловутая «школота» и есть то, что ищут, но никак не могут найти экономисты и социологи. Они и есть русский средний класс. В 1745 году этот термин впервые в истории употреблен английским торговцем сукном Джеймсом Брэдшоу в памфлете о проблемах легкой промышленности Ирландии. Брэдшоу объясняет, что из-за неправильной политики метрополии производить ткани в Ирландии стало невыгодно. «Бедняки и средний класс раньше были одеты в платье из местного фриза и ратина», -- сетовал он, но теперь они ходят в испанском.
Средний класс -- потребитель по рождению. Его идентификация -- это идентификация группы людей, имеющих право на определенный потребительский стандарт. «Школота» -- это не молодежь, уставшая от Путина или поверившая дудочнику Навальному. «Школота» -- это настоящий средний класс, люди, знающие, что кроссовки New Balance - это круто, но на них нужно копить, и поэтому возмущенные нечеловеческими потребительскими стандартами российской элиты. Коррупция как порча общественной морали и средний класс как класс возмущенных этой порчей и ее гомерическими, безумными формами молодых потребителей -- вот субъект воскресного политического действия и его причина.

Вот как интересно!
Оказывается, те, кто вышел на улицы 26 марта – это «новый средний класс»?
Возможно, хотя я бы не рискнул оперировать в данном случае столь огромными и ускользающими понятиями. Главное отличие – нет, они не апеллируют к прошлому. К 90-м годам или к «перестройке» (они тогда еще не жили). Нет, они не апеллируют и просто к некоему «набору ценностей», их претензии очень конкретны.
Лучше всего (и лапидарней всего) эту «большую разницу» выразил мой друг, живущий в Нью-Йорке, писатель Дмитрий Ромендик:

У меня такое ощущение, что либерасты вчера слегка о….и. Пока они на все лады ворчали, что Навальный - это такой поп Гапон, вместо них на митинг пришла какая-то школота. Племя молодое незнакомое, которому глубоко насрать на их коллективную окуджаву. Они сейчас сидят по своим кухням и не знают что сказать. У стариков натурально украли дискурс.

И верно, основные претензии до шествия (в общем-то, и после него) – были к самой повестке. К самому поводу, ну, и заодно к человеку, который этот повод изобрел. Напомню, для тех, кто не очень в курсе, что «спусковым» крючком для событий 26 марта стал фильм-расследование Алексея Навального о «коррупции» премьер-министра РФ («Он вам не Димон»). 10 минутный фильм за месяц в интернете просмотрело 10 млн. человек. Успех его был оглушительным, и не только виртуальным. Навальный, начавший «предвыборную компанию», объездил накануне 26 марта почти десяток российских городов. И везде на встречу с ним приходили тысячи людей, его оберегали сотни волонтеров. А 26 марта митинги против коррупции прошли в десятках крупных российских городов. И это тоже – один из главных итогов. Они не были только московским явлением.
Вопросы к 26 марта, к «прогулке», были такие: разве Медведев - это действительно «главный коррупционер»? Нет, конечно. Даже если сравнивать с предыдущими разоблачениями Навального: тут и масштаб меньше, и фигура совсем не такая зловещая, и вообще… о чем говорить?
Но в том-то и дело!
Премьер, который долгие годы казался молодежи «своим парнем», достаточно либеральным, чтобы приглашать телеканал «Дождь» на свои ежегодные интервью, смешным и «прикольным» - засыпает на скучных мероприятиях, сидит в твиттере на заседаниях, не выключает телефон на Совете безопасности, пользуется инстраграммом, смешно танцует на встрече одноклассников – оказался для вышедших на 26 марта главным поводом вовсе не потому, что он «слишком много наворовал», а потому, что оказался «слабым звеном» в общем рисунке политического устройства, потому что обещал другое – и по мнению протестующих, не сдержал обещаний. Одна игра («Он вам не Димон», как сказала пресс-секретарь Наталья Тимакова) – породила другую игру.
А игра – это мощная вообще вещь.
Вот как описывает эту ситуацию политолог Александр Морозов:

Еще более масштабную «игру» затеял Навальный. Он объявил как бы заранее абсурдную вещь: меня не допустили к выборам президента, а я тем не менее буду проводить всероссийскую «как бы» кампанию. Все закричали: как это возможно?! Навальный ответил: «А это неважно, допустили или нет». И вдруг оказалось, что молодежь дружно потянулась на открытие штабов, записываться в волонтеры. А когда через месяц Навальный заявил, что предлагает обсудить open air успешный кинопроект «Он вам не Димон», а московские власти это не разрешили, то он сказал, что «киноклуб на свежем воздухе» не требует никаких разрешений и согласований, поэтому «приходите, дорогие любители кино». И оказалось, что молодежь, выросшая на «партизанском видео в Youtube», внезапно взяла и вышла на улицу.
Два школьника залезли на фонарь у памятника Пушкину, и, когда полиция подняла на них головы, они заулыбались и закричали: «У нас нет денег! Но мы тут держимся!»
Иначе говоря, все происходящее в последнее время ясно показывает, что прямой альтернативой политической стагнации и репрессиям оказался не прямой протест, а игра. Переход в другую параллельную плоскость. Это кажется своего рода шуткой. Но если вспомнить недавние события в другой сфере, то Кремлю стоит сильно задуматься.

Ну и еще немного по поводу «детского аспекта» в манифестации 26 марта. Если власть не хочет цепной реакции в этой среде (а безусловно, вернувшиеся с демонстрации на Тверской старшеклассники – это сегодня безусловные герои, и в следующий раз вместе с ними пойдут уже и друзья, и девушки, и девушки друзей) – ей, власти, лучше бы сейчас жестко попридержать чиновников от образования, да и вообще учительскую «инициативу с мест». Ведь не секрет, что среди педагогов достаточно много не просто по-советски, консервативно мыслящих людей, но и людей, истово отрицающих право учеников иметь свое собственное мнение, свою гражданскую позицию. Одиночные стычки на этой почве уже происходят, а ведь теперь все тайное становится явным, все записывается на обычный телефон, и вот «разговор с учителем» в Брянской школе, и «урок про пятую колонну» в Московской консерватории мгновенно стали хитами интернета. Если же это давление на учащихся станет системным, эта школьная среда может попросту взорваться, как это было в Париже в 1968 году. Прогнозирую, что исключения из школ и институтов «за не патриотическое поведение», или «за участие в несанкционированным митингах», принудительные политинформации, хождение строем, и самое главное – ужесточение учебной дисциплины могут стать бикфордовым шнуром уже новых молодежных, студенческих протестов.
Так, все-таки, «школота» или «новый средний класс»? «Игра» (с веселыми и непредсказуемыми последствиями) или серьезная революционная попытка «вернуть город себе», вырваться из-под навязанных сверху правил? «Новый вождь» или все-таки «новые люди»?
Думаю, нам, взрослым, разбираться придется еще долго.
Что кажется важным лично мне?
Первое. Наши прежние, «старые», митинги не прошли даром. «Феномен 26 марта» опирается на уже сложившуюся (и довольно сильную) демократическую традицию.
Второе. Задержания и пущенная в ход полицейскими сила породили в обществе очень серьезную правозащитную реакцию – это и выступление Александра Сокурова на вручении кинопремии «Ника», это письмо членов Совета по правам человека при президенте… (Елена Масюк и другие). Но главное, это реакция самих людей. Их возмущение и негодование тем, что «обижают детей». Именно полицейские репрессии и последующая реакция общества на них – вот это и есть, на мой взгляд, типичный, проверенный временем алгоритм «перестройки» (а вовсе не подаренные сверху свободы).
Третье. «Разговор улицы» внезапно обрел совсем другую тему: не то, как все плохо, а то, как сделать хорошо. И сделать скорей. Потому что эти люди верят – «хорошо» сделать, конечно же, можно. Это лишь вопрос времени.
Вот это безумно важно. Они – верят.
Ну и еще один вопрос. Я задал его одному своему другу: «Скажи, а вот эти прекрасные дети, они за войну с Украиной или против нее?».
И вот что он мне ответил:
Я думаю, что они против войны, но война включена уже ранее в контур их жизни - и они считают, что война - это не их дело, и не в ней проблема. Как-то так скорее всего.

29 марта 2017 года

От редакции: см. также текст участника митинга – московского школьника Александра Вилена: «Мы вышли постыдиться за свою страну и погордиться ей»

____________________________________

Борис Минаев – журналист, писатель. Дважды номинировался на премию «Большая книга» — за романы «Гений дзюдо» и «Психолог». В 2016 году получил премию «Писатель года 2016» по версии журнала GQ. Сотрудник Ельцин-Центра.