Александр Гингер. Альбом

Елена Дубровина

Апрель 28, 2018



Когда-нибудь придется умирать.
Мой правнук, будь со мной на склоне дней.
На солнце выставь смертную кровать
и с ней меня, лежащего на ней.
     Александр Гингер (1)

Несправедливо мучимые роком,
Искатели и вестники добра –
Беседам о прекрасном и высоком
Мы часто посвящаем вечера.
     Борис Закович

Жарким летним днем 25 августа 1944 года столица Франции была полностью освобождена от немецких оккупантов. Первые дни парижане ликовали, наблюдая, как разбитая гитлеровская армия покидает город. Но вот закончилось празднование победы и не узнать когда-то блистательного Парижа – темнее пролеты улиц, мрачнее витрины магазинов, глуше голоса поэтов, будто вечная ночь нависла над городом. Во Франции в это время проживало около 65.000 русских эмигрантов, но не было уже той творческой, бурлящей атмосферы довоенного Парижа. Затихает литературная жизнь русских эмигрантов, медленно возвращается к жизни русский литературный Париж, не стало веселого русского Монпарнаса. «Теперь цена на поэтов, даже на Георгия Иванова, невысокая», – писал Юрий Терапиано. 1945-46 гг. выдались особенно тяжелые – не до поэзии: не хватало топлива, в городе почти не было электричества, трудно было и с продовольствием.

Судьбы невернувшихся с войны русских поэтов сложились трагически. Многие погибли, не дописав своих лучших произведений, не успев рассказать миру о тех страданиях, которые пришлось им перенести на чужой земле. Раиса Блох, Михаил Горлин, Монахиня Мария, Юрий Мандельштам, Л. Райсфельд – погибли в Освенциме. Поэт Евгений Гессен пропал без вести в 1942 году где-то в Германии. Поэты Борис Дикой и Ариадна Скрябина, герои французского Сопротивления, были расстреляны, спасая свою новую родину. Был расстрелян, как заложник, поэт Илья Британ. Уехал в Израиль Довид Кнут, в Америку – Николай Алл, Михаил Амари, Нина Берберова, Александр Биск, Александр Браиловский, Владимир Дукельский, Дмитрий Шаховской и др.

После войны во Франции продолжалась всеобщая агитация за возвращение в Советский Союз. Образовалась целая группа желающих вернуться. Многие из Франции были высланы за свои просоветские убеждения, среди них поэты – Антонин Ладинский и Татьяна Гревс. Татьяна Гревс попала в группу из 32 человек. «В ней были и одиночки, а именно: Игорь Константинович Алексеев (сын Станиславского) с дочкой Ольгой, Хренников, сопровождавший некую прекрасную даму – дальний родственник плохого композитора). Татьяна Валериановна Гревс – всего 32 человека», – вспоминает Н. А. Кривошеина (2). Вернулись в Россию Николай Рощин, Юрий Бек-Софиев, Илья Голенищев-Кутузов и др. Кто мог тогда предвидеть, что многие из них окажутся за колючей проволокой. Татьяна Гревс, в свое время блестящая красавица, провела шесть лет в лагерях Казахстана; Лев Гроссе умер в советской тюрьме ок. 1949 г.; Алексей Эйснер, вернулся в 1940 г., был арестован, сидел много лет в лагере, затем до 1956 г. находился в ссылке и т.д.

Постепенно возвращаются в Париж беженцы, возвращаются в мрачную полутьму заколоченных, полуразрушенных жилищ. Но за этими полутемными окнами рождается новая жизнь. У тех, кто выжил – впереди неясность, тревога, ожидание родных, многие из которых так никогда и не вернутся, не постучат неожиданно в дверь поздним весенним вечером, не бросятся навстречу любимым…. Останутся только наплывающие, тяжелые воспоминания…

И все еще забыть не в силах
Самум нахлынувших страстей,
Все имена навеки милых
Из жизни вырванных моей.

Так писала Татьяна Штильман, чей брат, Юрий Мандельштам, был одним из тех, кто погиб в Освенциме – молодой поэт и литературный критик, всеми любимый Юрочка. Николай Рощин записал в своем дневнике 4 июня 1942 года, после заточения Юрия Мандельштама в лагерь: «Бедный, милый Юрочка! Эмигрантское дитя, – в Париже окончил русскую гимназию, потом одним из первых – университет. Поэт, талантливый критик, отличный знаток отечественной и европейской литературы, любимец Куприна и Ходасевича, верный и добрый товарищ».

Вернулись домой немногие поэты и писатели русской диаспоры. Были и такие, с кем общаться не хотелось из-за их сотрудничества с профашистскими газетами, – «Парижским вестником» (Париж) и «Новым словом» (Берлин). Оставшиеся в живых часто собираются вместе: иногда в доме Татьяны Владимировны Штильман, чаще – в доме поэтов Александра Гингера и Анны Присмановой, а еще чаще – в салоне Анны Элькан. Иногда встречались по старой традиции на Монпарнасе в кафе Le Dome или других кафе, расположенных на улице де Вавин, но не было уже той радостной атмосферы, которая когда-то заполняла эти пристанища русской интеллигенции. Вспоминали прошлое, ушедших, читали друг другу стихи. Среди них были поэты: Александр Гингер, Анна Присманова, Виктор Мамченко, Юрий Терапиано, Валерьян Дряхлов, Сергей Шаршун, Татьяна Штильман, Леонид Ганский и другие.

Нина Берберова вспоминает в книге «Курсив мой»: «Собрание поэтов в кафе ‘Грийон’, в подвале. Когда-то собирались здесь. Пять лет не собирались. Все постарели, и я в том числе. Мамченко далеко не мальчик, Ставров – почти седой. Пиотровский. Появление Раевского и Гингера – который уцелел. Почтили вставанием Юру Мандельштама, Воинова, Кнорринг и Дикого. Домой через Тюильери. Когда-то в Тюильери, пятнадцать лет тому назад, мы гуляли: Юра Мандельштам, Смоленский, Кнут, Ходасевич и я. Все были немножко влюблены в меня, и я была немножко влюблена во всех».

Постепенно стали появляться и новые органы печати. В 1947 году вышел в Париже литературный альманах «Орион» под редакцией Ю. Одарченко, В. Смоленского и А. Шайкевича. В него вошли стихи В. Ходасевича Г. Адамовича, Н. Евсеева, Г. Иванова, Ант. Ладинского, И. Прилепского, И. Одоевцевой, Г. Раевского, В. Смоленского, Юрия Софиева, Н. Туроверова, И. Бунина и др. В 1948 г. был издан сборник поэзии русских зарубежных поэтов «Эстафета» (Париж–Нью-Йорк). С 1949 стал выходить журнал «Возрождение» как продолжение популярной довоенной газеты с тем же названием. С 1942 года стал издаваться в Америке «Новый Журнал», который дал возможность печатать свои стихи и поэтам Парижа.

В послевоенном Париже продолжали устраивать литературные вечера. Встречались бывшие собратья по перу, в частности, близкие по сотрудничеству в «Перекрестке» или по «Союзу молодых поэтов и писателей». Приходили В. Дряхлов, Б. Закович, а также И. Одоевцева, С. Прегель, Е. Рубисова, А. Шиманская, А. Величковский.

Еще в 1930-х годах, кажется, Георгию Раевскому, пришла в голову мысль завести тетрадь, «в которую бы вписывалось все достойное внимания». Ю. Терапиано вспоминает: «Тетрадь была немедленно приобретена, принесена на очередную встречу ‘Перекрестка’ и с тех пор я или Ю. Мандельштам, реже – другие (диктовать легче, чем писать!) вносили в нее все примечательное. Тетрадь стала источником общего веселья… От ‘перекресточников’ доставалось и ‘Числам’, и ‘Зеленой лампе’ и ‘Современным запискам’. Немало эпиграмм и пародий посвящено представителям ‘старой’ и ‘молодой’ литературы…. ‘Перекресточная тетрадь’ вскоре получила известность за пределами ‘Перекрестка’. Были обиды; было вполне добродушное отношение ‘задетых’. К счастью, не все пародии и эпиграммы дошли до заинтересованных лиц».

***
Поэтесса Анна Присманова переехала из Берлина в Париж в 1924 году. Здесь она встретила своего соратника по перу Александра Гингера. В 1926 году они поженились. И хотя пара часто ссорилась на «поэтической» основе, быта или религии (Гингер перешел в буддизм, а Присманова – в христианство), они удивительно дополняли друг друга. Еще до войны они основали у себя дома «Литературные среды». Идея приглашать по средам друзей поэтов и завести альбом, в который оставшиеся в живых друзья-поэты могли бы записать свои стихи или эпиграммы, оставить «письма всей вселенной», приходит Гингеру в 1940-х годах:

Средь ночи добровольно пленной
при поощренье щедрой тьмы
мы пишем письма всей вселенной,
живым и мертвым пишем мы.

                                                           А. Гингер

Александру Гингеру и Анне Присмановой во время войны чудом удалось выжить. А. Гингер не регистрировался как еврей и желтой звезды не носил. За ним приходили несколько раз, но дома не заставали. Он же сам в комендатуру не явился и, таким образом, спас свою жизнь. Однако мать Гингера желтую звезду надела, была депортирована и погибла в концлагере. Так как Анна Присманова была крещеной еще в России, ее не тронули. Материально они тоже не нуждались – дядя Гингера владел химическим заводом и взял племянника к себе на работу бухгалтером. И муж, и жена всегда активно участвовали в литературной жизни русского Парижа. Оба жили поэзией и писали хорошие стихи, над которыми, очевидно, много работали. Несколько тяжеловесные, почти лишенные спонтанной эмоции, стихи были хорошо сделаны и часто отличались от поэзии современников новыми экспериментальными идеями. От поэзии «парижской ноты», в которой царила метафизическая атмосфера, они были далеки, и это «декадентское» мироощущение их творчества не затронуло. Они, как и Довид Кнут, стояли как бы в стороне от модного тогда подчинения философским учениям Р. Штейнера, А. Бергсона, Н. Бердяева и других.

Это была пара, тесно связанная духовно и прекрасно дополнявшая друг друга. Как заметил поэт Кирилл Померанцев, посещавший их поэтические вечера, «они осуществляли друг друга: их души были близнецами». Супруги продолжали постоянно спорить, как и раньше, в основном о поэзии, и вежливо обращались друг к другу на «Вы». Подобно им, в Париже было немало таких «поэтических» пар: Р. Блох и М. Горлин, Л. Червинская и Л. Кельберин, Т. Штильман и Л. Ганский, И. Одоевцева и Г. Иванов, Н. Берберова и В. Ходасевич, Е. Антонова и Н. Алл. В 1946 г. Гингер и Присманова почему-то заказали для себя советские паспорта, но в Советский Союз так и не уехали.

Идея «альбома» была, вероятно, обоснована желанием поэтов просто собраться вместе – как в старые добрые времена, по средам. В дом четы Присмановой и Гингера еще до войны любила приходить Марина Цветаева, так как было у них как-то особенно тепло и уютно, царила атмосфера добра и любви. Александр Самсонович Гингер был человеком деятельным и энергичным. К тому же он был блестящим собеседником, с искрящимся чувством юмора, часто направленного на самого себя. Так в своей автобиографии (1924) он писал о себе: «Труслив, малоинтересен, успехом не пользуюсь. Думаю для здоровья принимать рыбий жир».

Гингер покупает обыкновенную бухгалтерскую книгу, разграфленную на клеточки, насчитывающую 90 страниц, которая и стала тем альбомом, куда заносили стихи все посетители так называемого «мини-салона». Стихи сопровождались фотографиями авторов. К сожалению, те копии, которые попали мне в руки, качества не очень хорошего, многие фотографии темные. Стихи или эпиграммы – не всегда лучшие из написанного поэтами или для них характерные, чаще всего – это экспромты, придуманные тут же на ходу. Иногда записывали по памяти уже напечатанное раньше. В альбом вошли около 50 авторов. В основном записи сделаны весной и летом 1948 года.

Шутливое стихотворение, посвященное собакам, записано в альбом И. Буниным. Н. Оцупом обыграна поэма Присмановой, посвященная Вере Фигнер, и стихи Гингера под названием «Перстень», где есть такие строчки:

как лещ сигая по водопроводу
рапортовал и плакал впопыхах
а сонмы туч пошли, шумя про воду
и дождик пал и шелком садик пах.

У Оцупа:

О Гингер, для искусства мера –
Искусно сделанная вещь,
И равны, скажем, для примера,
Присмановская Фигнер Вера
И твой в водопроводе лещ.

Есть в альбоме стихи Ладинского и Берберовой, посвященные непосредственно хозяевам гостеприимного дома. А обнаженный Вадим Андреев, будто позирующий для картины А. Дейнеки «После боя», сидящий к нам спиной в задумчивой позе на берегу реки или озера, написал стихи трагические. Как всегда полны трагизма и мыслей о смерти строки Владимира Смоленского (он умер, едва дожив до 60-ти, от рака горла). В противоположность ему – строки Ирины Одоевцевой, хоть и грустные, но есть в них какая-то только ей присущая ниточка оптимизма. Николай Евсеев тоже размышляет о смерти и о «горстке терпких строк», которые продлят его земной срок. Мудрые стихи Маковского заканчиваются строками, навеянными мистическими настроениями:

Тьма – всесущее зиянье –
не твое, не Божье и ничья.
Не покой могильный, не молчанье,
а дыхание небытия
.

Темы тьмы (войны), света и тишины (как надежды на будущий покой) перекликаются в стихах Маковского, Терапиано, Мамченко, Г. Раевского, Б. Заковича.

Научи меня слушать часами,
Так же просто и тихо, как ты,
Как поет тишина голосами
И земли, и травы, и звезды.

                                            Г. Раевский

-----------
Мы верим тьме, что в ней – начало света,
          Мы любим свет, где есть начало тьмы...

                                            Б. Закович

Прелестны стихи Зинаиды Шаховской и Анны Элькан, Георгия Раевского и Юрия Софиева. Грустными нотками наполнены строки Корвина-Пиотровского, Ю. Терапиано, Е. Щербакова. Стихи, посвященные А. Блоку, вписал в альбом Н. Станюкович. Довид Кнут включил в альбом отрывок из своего стихотворения «Хайфа».

Просматривая альбом А. Гингера, можно отметить, что метафизическая линия довоенной поэзии, которая была так характерна для поэтического творчества 1920-30 гг., нашла некое отражение и продолжение в поэзии послевоенного периода, хотя и не была так выпукла, как в начале эмиграции, когда поэты искали свое место в новых условиях жизни и творчества. Творчество духовное, тема познания мира и искусства, Тайны бытия, обращения к Богу была продолжена эмигрантскими поэтами послевоенного Парижа. Душа поэта всегда была особенно чутка к происходящему, и общая трагедия обострила восприятие мира. Душа поэта все еще ищет приобщения к божественному. Взять хотя бы для примера стихотворение Валентины Эдель, в котором она говорит о поиске себя, ответа на тайны Бытия и о поиске своего духовного преображения:

Уйти в себя, в другом замкнуться,
Проникнуть в мир иных планет,
Везде самим с собой столкнуться,
В себе одном найти ответ.
Размен других, себя, а, в общем,
Пространство тайна Бытия,
Хоть мы с тобой иначе ропщем,
Одно звено и ты, и я!

В статье «Перечитывая антологию» Юрий Терапиано пишет: «Задачи, которые ставят перед собой ‘парижские’ поэты, сводятся к требованиям ясности и простоты, к отказу от внешних эффектов – от игры образами и словами к честности и сосредоточенности, к поискам внутренней правды и человечности». Именно такую душевность, простоту, человечность и ясность находим мы в поэзии поэтов русского послевоенного Парижа.

Ранним ноябрьским утром 1960 года неожиданно скончалась Анна Семеновна Присманова. После кончины жены постепенно угасали силы и А. Гингера, который тяжело воспринял смерть жены и друга. В 1965 году его не стало и альбом попал в руки поэтессы Софии Прегель, который она позже передала в архив. Альбом этот – документ времени, память о тех, кто покинул Россию после революции, пройдя по тяжелой дороге военных испытаний. Они перенесли невозвратимые потери – родины, близких, родных, при этом сохранив не только русский язык и любовь к русской культуре, но и свой творческий импульс, любовь к жизни. И при всей пессимистической ноте, звучавшей в стихах поэтов послевоенного Парижа, вскоре начинает появляться новая нота – надежды.

Пойми, почувствуй вдохновенно,
Как волей творческой полна,
Бьет, плещет через край вселенной
Безмерной радости волна.

                                       Ю. Терапиано

Примечания:

В эту публикацию не вошли стихи поэтов: А. Гефтера, В. Мамченко, И. Прилепского, К. Померанцева, Э. Райса, П. Ставрова, Н. Станюковича, М. Струве, Н. Татищева и др.
1. Я выражаю особую благодарность Вадиму Прокопьевичу Крейду, обратившему мое внимание на этот альбом.
2. Кривошеина Н. А. Четыре трети нашей жизни / послесл. И. А. Кривошеина. – Paris: YMCA-Press, 1984. -282 С.
3. Николай Яковлевич Рощин – наст. фамилия Федоров (1896-1956, Москва) – прозаик, журналист. Жил в Париже. Дружил с И. Буниным. (Писал под псевдонимом Р. Днепров). Участник движения Сопротивления. В 1946 г. вернулся в Россию.
4. Рощин Н.Я. Парижский дневник / Сост., ред. и авт. предисловия Л. Г. Голубева. Рук. проекта Г.Р. Злобина; коммент. Е.В.Коротковой; подготовка указателей: Е.В. Короткова и И.Л. Решетникова. - М.: ИМЛИ им. А.М. Горького РАН, 2015. 488 стр.
5. Журнал Содружества, март, № 3 (39), 1936. С. 8-11.

СТИХИ ИЗ АЛЬБОМА
АЛЕКСАНДРА ГИНГЕРА

ГЕОРГИЙ АДАМОВИЧ (1892, Москва – 1972, Ницца)

* * *
Как ни скрывай, как ни обманывай,
Вне конкурса – стихи Присмановой,
А Гингер – лучший наш стилист,
Хотя и худший покерист.

НИКОЛАЙ АЛЛ (1896, Петербург – после 1967, США)

* * *
Загнутый уголок,
Кто-то читал с любовью
В книге слепой и вето... –
Запах засохшей крови.

Черный флакон чернил
Смотрит зловещим оком;
Дальше писать нет сил,
Душно и одиноко.

Память, взмахни крылом,
Дай еще насладиться
Радостным теплом,
Нежностью страницы.

ВАДИМ АНДРЕЕВ (1903, Москва – 1976, Женева)

* * *
Поздней осенью время гораздо слышнее:
В сучьях берез и дубов не оно ли шумит?
Солнце еще не зашло, но уже вечереет,
Облако в небе плывет, но оно уже спит.

Глухо стучит равномерный топор дровосека,
Вскорости, может быть, завтра, начнутся дожди.
Может быть, завтра в лесу и в груди человека
Сердце уснет и останется жизнь – позади.

Падают листья – им велено осенью падать.
Свет уменьшается с каждым слетевшим листом.
Может быть, это последняя в мире отрада
Время услышать, – кто знает, что будет потом.

НИНА БЕРБЕРОВА (1901, Петербург – 1993, Филадельфия, США)

* * *
                                                                              Анне Присмановой
                                                                              Александру Гингеру

Две девочки. Одна с косой тугой,
Другая – стриженная после кори,
Идут аллеей, за руки держась.
Кто эти девочки? Садится солнце,
И нежно плачут жаворонки в небе,
В аллее тень, и камень бел и сух.
Кто эти девочки? То ты, быть может,
И я?... И вместе нам идти легко.
Дом далеко. А рай почти что рядом.
Оттуда к нам идут навстречу двое:
Мой милый друг, мой старший брат, товарищ
Ушедших юных лет, и твой отец.
Они нас долго ждали. И этот вечер
Они во всем нас оградят,
Мы никогда их больше /неразборчиво/
А эта жизнь, и всё, что после было,
И, что теперь, и то еще, что будет,
Давай всё это правдой не считать.
Мы так прошли с тобой по той аллее.
Рука в руке. Ты стрижена, как мальчик,
А у меня – коса. Нам десять лет.
И вечным миром приняло нас небо.

МИХАИЛ БОГАЕВСКИЙ (1912, Выборг – 2003, Париж)

* * *
Линейка, расчет, логарифмы,
Неконченый, скучный чертеж,
И жалкими кажутся рифмы,
И сам на машину похож.

Заплатой над небом немытым
От копоти чахнет завод,
И нищий мотив позабытый
Под окнами хрипло поет.

Все эти тоскливые строки
Ничем мне не могут помочь, –
Подняв воротник, одинокий,
Уйду: будет дождь, будет ночь.
                                                                   16/IV/48

АЛЕКСАНДР БРАСЛАВСКИЙ (псев. Булкин, 1891 – не ранее 1972, Париж)

* * *
Мы разделяем и скорбим отчасти,
И может сдаться нет большой беды
Стареть от сна, работы и еды,
Действительного дожидаясь счастья.

ИВАН БУНИН (1870, Воронеж –1953, Париж)

* * *
Нелепо созданы собаки:
Им, по ошибке, для красы
Даны природою усы –
Когда бы нужно было баки.
                                                              6 мая 1948 г.
                                                              Париж

ТАМАРА ВЕЛИЧКОВСКАЯ (1908, Киев – 1990, Шелль, Франция)

* * *
Муза промолвила робко
Лиру давая мне в дар:
«Хочешь? – возьми на растопку,
Хочешь – снеси на базар…

Лиру в обрывки газеты
Там положи на весы;
Весит не больше букета,
Меньше куска колбасы…

Только, пожалуй, не пробуй
Лиру на плечи взвалить,
Будет до самого гроба
Невыносимо давить…
                                                            Paris
                                                            20/3-1948

АНАТОЛИЙ ВЕЛИЧКОВСКИЙ (1901, Варшава – 1981, Париж)

ВЕТЕР

Деревья снова молчаливо ждут,
Как будто бы, ничто их не волнует.
Они еще, как будто, не живут,
Но солнце жжет – и южный ветер дует.

Сплелись узором тысячи ветвей,
И слушая его окаменели,
А он поет, как заклинатель змей,
Чарует их напевами свирели.

Напевов нежных, познавая сласть,
Двойные жала выпускают змеи,
Но не успеет ночь моя упасть,
Вечерний сад проснется, зеленея.

Тот самый ветер, что кружил листы
Над мертвыми с холодным безучастьем
Среди сырой весенней теплоты
Высвистывает в голых ветках счастье.
                                                                        15 марта 1948

ЛЕОНИД ГАНСКИЙ (1905, Лодзь – 1970, Париж)

* * *
Всё это так: – пословицы, мораль,
Любовь к жене, любовь к отчизне.
Тоже – когда другого жаль.
И скучно в невеселой жизни.

Здесь всё ушло, и тела больше нет.
Душе назло перебесилось тело.
Но всё равно – за всё один ответ –
Душа моя и та переболела.

Один ответ: семь радостей – семь бед,
Мечты о неосуществимом счастьи.
Лишь виден светлый мрак и слышен темный свет,
Слепой, неукротимой власти.

АЛЕКСАНДР ГИНГЕР (1897, Петербург –1965, Париж)

* * *
Свисток безапелляционный,
путь полотняный и песок,
тоски последней станционной
засыпаны и ток, и сок.

Ты видишь маленькие кровы,
людей живущих по краям,
и пропитание коровы,
и лошадей у края ям.

Шаг паровозный, шум тревожный
по брегу рек – и Ок и Кам –
а также славный, мелкодрожный
лесок пришпальный по бокам.

АНТОНИНА ГОРСКАЯ (1893, Казань – 1972, Париж)

* * *
В светлой капле дождевой
Вижу радуги явленье.
/неразборчиво/ на мгновенье
Семицветною дугой.

Завершен миров закон
В том торжественном сияньи.
Пир небесный отражен
В капле светлой на поляне.

Но нежданно тень легла –
Небо в капле затемнилось,
Чудо радужное скрылось,
Каплю выпила земля.
                                                          1.IV. 48

ТАТЬЯНА ГРЕВС (Прим. 1903 г., Варшава – 1963, Омск)

* * *
Небесным следуя дорогам
Стрельца проходит плавно знак,
Полу-животным, полу-богом
Его вписали в Зодиак.

Смирив животную природу,
Всем напряженьем сильных рук
К высоким тайнам небосвода
Он смело направляет лук.

Пройдут года... в забвенье канут
Все наши мелкие дела –
Всё так же будет лук натянут;
И к небесам лететь стрела.

Над нашим двойственным началом,
Над жадным бьением сердец –
Мы не стремились ль к идеалам
Как этот огненный стрелец?
                                                           Париж
                                                           3 апреля 1948

ГЕОРГИЙ ЕВАНГУЛОВ (1894, Грузия –1967, Германия)

* * *
Как раковина с морем и в разлуке
Еще у моря в сладостном плену
Перепевает в повторенном звуке
И ветра гул, и вольную волну –

Так о тебе храню воспоминанье…
И стоит лишь задуматься слегка –
Твой голос ли, или твое дыханье
Сперва неясно и издалека.

Но вдруг нахлынет, как среди лазури
Внезапный дождь, и сердце задрожит,
Как раковина взвоет, загудит
Далеким ревом неутихшей бури.
                                                                      13 апреля 1948

НИКОЛАЙ ЕВСЕЕВ (1891, Борисоглебск – 1974, Париж)

* * *
Не надо ждать – сама придет,
Угаснет мысль и сердце станет.
И будет лоб, как воск и лед.
Никто тогда уже не ранит.

И только горстка терпких строк,
Оставя дверь слегка открытой,
Продлит земной и бедный срок,
Пока не будет позабыта.

БОРИС ЗАКОВИЧ (1907, Москва – 1995, Париж)

* * *
Мы верим тьме, что в ней – начало света,
Мы любим свет, где есть начало тьмы.
Но что есть свет и что есть сумрак, мы
Не обретем у времени ответа.

Быть может, свет и сумрак есть одно
Нам зримого невидимое дно?...
Ответа нет… Покуда длится время,
Нам чуждо духов огненное племя.

ГЕОРГИЙ ИВАНОВ (1894, Ковенская губ. – 1958, Йер-ле-Пальмье, Франция)


Рисунок Г. Иванова

* * *
Где-то белые медведи
На таком же белом льду
Повторяют «буки-веди»,
Принимаясь за еду.

Где-то рыжие верблюды
На оранжевом песке
Опасаются простуды,
Напевая «брре-ке-ке».

...Все всегда когда-то, где-то
Время глупое ползет,
Мне шестериком карета
Ничего не привезет.

ВЛАДИМИР КОРВИН-ПИОТРОВСКИЙ (1891, Белая Церковь – 1966, Лос-Анжелес)

* * *
Я заблудился ненароком
В мире как во льну, –
В граненом хрустале высоком,
В таинственном шкафу глубоком
Слежу почти ослепшим оком
Зари цветную полосу.

Куда б я не повел очами
Везде мой бедный кабинет
Прямолинейными пучками
Иль огненными языками
Весенний отражает свет.

И в этой солнечной купели,
Найдя певучую струю,
Я сам сверкаю и пою:
Не ангел ли я в самом деле
В глухом запущенном раю?

Что, если броситься без страха
В широкое мое окно?
Что, если ангелу дано
Паденье только для размаха,
Для разворота грозных крыл?
Что, если падать он забыл?

АНТОНИН ЛАДИНСКИЙ (1896, Псковская губ. – 1961, Москва)
                       

                                                             На память А. С. Присмановой
                                                                                    и
                                                                         А. С. Гингеру

В ДУБАХ

Из многих деревьев
Любимое – дуб.
В час бури, средь молний
И ангельских труб…
За лиственный шепот,
За форму листа.
До самого неба
Его красота.

Средь жалких вздыханий
И робких сердец
Ты – древо героев!
Твой житель – стрелец,
Ты – труд дровосека,
Мозолистых рук.
Ты – мир корабельный,
Всплывающий вдруг!
                                                       Paris, 1948

СЕРГЕЙ МАКОВСКИЙ (1877, Петербург – 1962, Париж)

ПОГОСТ

У часовни, вдоль ограды
приютился небольшой погост,
зябко жмутся каменные гряды
плит забытых в человечий рост.

Злые, добрые – все вместе.
Все минулось. Высохли цветы,
над венками из травленой жести
покосились урны и кресты.

Тихо... Эту тишь и хрустом
суетных шагов не возмутишь.
Страшно от нее, темно и пусто,
мертвая немилостива тишь.

Тишь неплодная, чужая,
обездоленная навсегда –
дверь из вечности земного рая
приоткрытая туда, туда.

Тьма – всесущее зиянье –
не твое, не Божье и ничья.
Не покой могильный, не молчанье,
а дыхание небытия.

ОЛЬГА МОЖАЙСКАЯ (1896, Петербург – 1981, Франция)

* * *
Нет, не забыть мне этих летних дней,
От солнца белых городских камней.
Волнения, которыми жила,
Той жизни, раскаленной до бела.
Ночей без сна, нерасплетенных кос.
Благоухания июльских роз.

НИКОЛАЙ ОБОЛЕНСКИЙ (1905, Астрахань – 1993, Ницца)

* * *
Но уходит бесценное время,
Как из рук ускользает песок,
И нога опускается в стремя,
И теряется в море челнок.

Только ты, мое старое сердце,
Собираешь, ревниво храня,
Чтоб потом не нее опереться,
Радость мимо идущего дня.

ИРИНА ОДОЕВЦЕВА (1895, Рига – 1990, Ленинград)

* * *
По улицам мы медленно идем,
Как хорошо – идем, молчим вдвоем,
И видим Сену, дерево, собор.

А облака... А этот разговор
Отложим мы на завтра, на потом,
На послезавтра – на когда умрем.

НИКОЛАЙ ОЦУП (1894, Царское Село – 1958, Париж)

* * * * *
О, Гингер, для искусства мера –
Искусно сделанная вещь,
И равны, скажем, для примера,
Присмановская Фишер Вера
И твой в водопроводе лещ.
                                                                  Париж, июль 1948

КИРИЛ ПОМЕРАНЦЕВ (1907, Москва – 1991, Париж)

* * * * *
Надоело, мне всё надоело.
Милый друг, я с тобою без слов.
Снова это усталое тело,
Эти рваные строки стихов.

Да, любовь... Дождик мелкий стучится.
Поднял я на плаще воротник;
Что ж? – идти, обождать, застрелиться?
Заглушить этот стон, этот крик.

Эту жизнь, что как кровь облипает,
И сочится из раны, как кровь.
А на улице газ зажигают,
И шарманка трещит про любовь.

Про какие-то брани и битвы;
И охрипший газетчик хрипит,
Что готовясь к вечерней молитве,
Третьей пулею Ганди убит.
                                                    28. Ш. 48

АННА ПРИСМАНОВА (1892, Либава – 1960, Париж)

* * * * *
Наперсником звонкоголосой музы
его именовали в старину.
Бывали иногда за связь обузой
ему, стремящемуся в тишину…

Увы, несовместимы 2 явленья:
вы – хлеба просите кусок большой,
а он (дойдя к нам через поколенья)
своей с другими делится душой.

И для безвестного стараясь друга,
поёт... Но рвение его вотще:
ему не верит ни его подруга,
ни окружающие вообще.

И что же? Грузчиком всё той же музы
его я называю в наши дни:
он мировые поднимает грузы,
когда в толпе они вдвоем – одни.

ГЕОРГИЙ РАЕВСКИЙ (1898, Царское Село – 1963, Штутгарт)

* * * * *
Научи меня слушать часами,
Так же просто и тихо, как ты,
Как поет тишина голосами
И земли, и травы, и звезды.

Лишь порою большими ветвями
Им в ответ ты едва прошумишь...
Научи меня слушать часами,
Как ты молишься, как ты молчишь.

СЕРГЕЙ РАФАЛЬСКИЙ (1896, Волынская губ. – 1981, Париж)

* * * * *
Я в жизни всё ценю и уважаю:
Ночной горшок и мастерский сонет,
И чин и лад, и набекрень берет,
И блеск страстей, и пышки с маслом к чаю.
Я всё люблю – и, право же, не знаю
В чем истины неуязвимый свет.
Кто праведней – мясник или поэт,
И чья дорога всех вернее к раю.
И пусть наш мир далек от совершенства
Люблю его неполные блаженства.
И божий грех прощаю без труда
За женские взволнованные ноги,
За мяту и ромашку у дороги,
За ласточку над маревом пруда.
                                                                                4 – VII – 48

ВЛАДИМИР СМОЛЕНСКИЙ (1901, Екатеринославская губ. – 1960, Париж)

* * * * *
Поменьше слов, поменьше суеты –
В лучах заката дни неслышно тают,
За окнами осенние цветы
Безмолвно и бесстрашно умирают.

И мертвый лист слетает, чуть шурша
На золотом покрытую дорогу –
Как осень несказанно хороша,
Как смерть близка к бессмертию и Богу!

И жизнь твоя цвела как жизнь цветов,
И вот теперь она клонится к долу,
К сырой земле, к Господнему престолу,
Окованному золотом листов.
                                                                1946
                                                                29. 3. 48

ЮРИЙ СОФИЕВ (1899, Польша – 1975, Алма-Ата)

* * * * *
О том, что прожито и пережито
Не говори ревниво жестких слов.
Всё нашей встречей, как прибоем смыто,
Жить и любить я сызнова готов.

Жить и любить… Как летним утром рано
Опять бодра, опять чиста душа.
Широкие версальские каштаны
Теперь совсем по-новому шуршат.

Дай руку, друг, чтоб в жизнь войти со мною,
Чтоб мог я светлой музыкой любви,
Пронзив тебя апрельской синевою,
На трудный подвиг жизни вдохновить.

ЮРИЙ ТЕРАПИАНО (1892, Керчь – 1980, Ганьи, Франция)

* * * * *
Чиста, светла на небе сонном
Мечтательная тишина.
В пространстве темном и бездонном
Горит полнощная луна.

О, как знакомы мы с мирами,
Вверху сияющими там,
Какими тайными цепями
Прикованы мы к тем мирам!

Неисчислимой чередою
Во тьме рассыпаны они –
На небо звездное, ночное,
Как будто в первый раз взгляни,

Пойми, почувствуй вдохновенно,
Как волей творческой полна,
Бьет, плещет через край вселенной
Безмерной радости волна.
                                                             31.Ш. 48

ИГОРЬ ЧИННОВ (1909, Рига – 1996, Флорида)

ОРФЕЙ

Он тоже один исходил
... туманные дали.
Но если он их разбудил…
Но если они отвечали…

Но если меж тех же полей,
В такой же тоске промедленья,
Быть может, услышал Орфей
Ответное дальнее пенье…

Но я не умею хотеть,
Чтоб так же скала раскололась,
Чтоб мог до меня долететь
Далекий таинственный голос.

ЗИНАИДА ШАХОВСКАЯ (1906, Москва – 2001, Париж)

* * * * *
Не о любви – тогда о чем?
Пусть звезды падают дождем,
Пусть о земле поют ручьи.
Не о любви… тогда молчи.
                                                                Париж 15.5.45

ТАТЬЯНА ШТИЛЬМАН (1904, Киев – 1984, Париж)

* * * * *
В безлунной темноте ночей,
В почти – намеренной неволе
От одиночества и боли
Пью за здоровье всех друзей,

За тех, что изменили мне
Для дружбы более беспечной,
За тех, кто по моей вине
Ушли, но помнить будут вечно,

За тех, которые моей
Любви и дружбы не осудят –
Пью за здоровье тех друзей,
Которых никогда не будет.

ЕВГЕНИЙ ЩЕРБАКОВ (1917 – 1974, Париж)

* * * * *
Я покорюсь, пойму, поверю
Всему, что время принесет,
Но ведь не всякую потерю
Моя душа перенесет.
И непокорная забота,
Она в тревожные года
Живет, как птица на отлете,
Не улетая никуда.
                                                          2 апреля 1948
                                                          Париж

ВАЛЕНТИНА ЭДЕЛЬ (1911 – до 10 июля 1987, Париж)

* * * * *
Уйти в себя, в другом замкнуться,
Проникнуть в мир иных планет,
Везде самим с собой столкнуться,
В себе одном найти ответ.

Размен других, себя, а, в общем,
Пространство тайна Бытия,
Хоть мы с тобой иначе ропщем,
Одно звено и ты, и я!
                                                          20 марта 1948 г.

АННА ЭЛЬКАН (1899, Санкт-Петербург — 1962, Париж)

* * * * *
Уж тяжелеет поступь по земле,
Быстрее время пролетает мимо,
А где-то там, на самой глубине
Жизнь продолжает течь неуловимо,
С трудом передвигаясь, как слепой,
Ты ощупью бредешь в беззвучье мира,
И лиры сослепу касаешься рукой,
И чистым звуком отвечает лира.

Публикатор - Елена Дубровина
Иллюстрации – из альбома А. Гингера