100 лет революции – 100 лет Русского Зарубежья. Уроки истории.

Декабрь 27, 2017



Круглый стол потомков белой эмиграции в Нью-Йорке

Круглый Стол «100 ЛЕТ РЕВОЛЮЦИИ – 100 ЛЕТ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ», состоялось в Нью-Йорке 15-го октября в синодальном зале РПЦЗ по Благословению Митрополита Илариона, с участием представителей Синода РПЦЗ и общественных организаций: Русское Дворянское Собрание в Америке, АРСП-Отрада, Общество помощи русским детям и корпорация «Новый Журнал». Модераторами были Марина Адамович, главный редактор «Нового Журнала», и Людмила Селинская, представитель Дворянского Собрания.

Епископ Манхэттенский Николай (Ольховский), викарий Восточно-Американской епархии, хранитель чудотворной Курской Коренной иконы Божией Матери «Знамение». – Всех приветствую в этот воскресный день. Мы находимся в Синоде РПЦЗ, в ее главном соборе – Знаменском, где хранится икона Курской Коренной иконы Божией Матери, канцелярия, резиденция Первоиерарха РПЦЗ митрополита Илариона. Божие благоловение да будет со всеми вами! Я рад открыть наше мероприятие с приветствия Владыки Митрополита Илариона, Первоиерарха РПЦЗ.

«Дорогие, Господи отцы, братья и сестры. С добрым сердцем приветствую участников круглого стола, посвященного 100-летию печальных событий, связанных с революцией, когда многие русские люди были вынуждены оставить свою родину и оказались на чужбине. Находясь вне пределов своего многострадального отечества, они всячески старались не только сохранять, но и преумножать великое наследие, полученное от предков. В связи с этим мне невольно вспоминаются слова старца, духовника одного видного иерарха Русской церкви. Совершив монашеский постриг своего духовного чада, будущего архипастыря, только что закончившего Московский государственный университет и поступившего в Московскую духовную академию, этот благостный старец сказал: «Вот ты сегодня получил в свои руки хрустальный сосуд, доверху наполненный водой. Пройди свой путь так, чтобы сохранить этот сосуд и не расплескать, что в нем».

Наши предшественники получили богатый духовный, культурный сосуд, который до сих пор передается из поколения в поколение. Более того, благоухание этого духовного богатства почувствовали и местные жители стран пребывания русских людей. И в результате чудо нашего православия засияло на весь свет. Мысленно призываю Божие благословение на всех участников круглого стола, молитвенно желаю интересной, назидательной и полезной дискуссии. Пусть она принесет плоды не только в сердца участников, но и в нашей церковно-общественной жизни. С любовью, Господи, Иларион, Митрополит Восточно-Американский, Нью-Йоркский, Первоиерарх Русской Зарубежной Церкви.

Вот такими словами нас приветствует Владыка Митрополит. Теперь переходим к заседанию.

Людмила Селинская, модератор.

Я приветствую всех собравшихся за этим столом. Мы, потомки Белой эмиграции, всегда помним, почему оказались в зарубежье. Причина тому трагическая: 100 лет тому назад в России произошла катастрофа. С другой стороны, без 1917-го не было бы и Русского Зарубежья, как такового. Здесь собрались представители тех организаций, которые продолжали работать все это столетие, кто все эти годы помнил и своих родителей, и своих дедов, и отечество, - и кто как мог, старался помочь сохранить русскую культуру вне России.

Я выступаю здесь от имени Русского Дворянского собрания в Америке. Новым предводителем Собрания, Владимиром Кирилловичем Голицыным, который к сожалению, не смог сегодня присутствовать здесь, мне было поручено рассказать о том, как наше Белое Зарубежье жило и работало все эти годы и как оно смотрит на будущее. Наш покойный предводитель, Кирилл Эрастович Гиацинтов, как-то сказал: «Да, мы готовимся к этой дате - отметить 100-летие этого тяжелейшего события, катастрофы для России. Но я верю, что в конце концов мы все равно победили. Потому что сегодня Белая идея возрождается».

Без нашей Православной Церкви ничего бы не было, она и была тем стерженем, который поддерживал нас на протяжении ста лет. Огромное спасибо, Владыка.

Протоиерей Серафим Ган, управляющий делами канцелярии Архиерейского Синода РПЦЗ, секретарь Первоиерарха. - Ваше Преосвященство, многоуважаемые участники круглого стола.

Я хотел бы сказать о роли Православной Церкви в русской эмиграции, а также о моих предках по отцовской линии, которые были священнгослужителями в Харбинской епархии. Я очень надеюсь, что участники сегодняшнего круглого стола дополнят мое выступление. Русская Церковь сыграла огромную роль в становлении, в жизни и в истории нашего Русского Зарубежья.

Русская Церковь с первых дней после Крещения Руси стала матерью русского народа, она собрала его в единый организм, освятила и укрепила его государственность, одухотворила и умягчила законодательство, освятила и оплодотворила русскую культуру и сделалась печальницей за обехдоленных, питательницей нуждающихся и покровительницей всех больных и слабых представителей нашего народа. В дни национальных бедствий она стала главной, если не единственой, водительницей своего народа. Все историки отдают дань должного уважения заслугам нашей Церкви. Вот это благотворное нравственное влияние на общественную жизнь и на весь русский быт, продолжалось до самых последних дней существования царской России.

Зарубежная Церковь продолжила это служение русским людям. Она полность разделила судьбу русских эмигрантов и поставила перед собой довольно сложную задачу: сохранить духовные ценности Святой Руси и передать их будущим поколениям. Как говорится в одном из ранних посланий Архиерейского Синода (30-х годов): подготовить их для службы в возрожденной России. Церковь, как и все русские люди, оказавшиеся за рубежом, жила этой надеждой на возрождение России, веры, Церкви, на возвращение людей к своим историческим корням. Всячески поддерживала и способствовала это.

Главным каноническим основанием учреждения Русской Зарубежной Церкви являлся Указ Патриарха Тихона № 362, который предусматривал необходимость образования самостоятельного церковного управления для тех частей Русской Церкви, которые по обстоятельствам времени были оторваны от Патриаршего правления в Москве. Со времени коммунистической революции 1917-го года многие русские люди покинули пределы России, но самый великий исход русских людей произошел в 1920 год из Крыма после окончания Гражданской войны. Среди них было значительное число духовенства, в том числе архипастыри во главе с митрополитом старейшей русской кафедры и первым избранником на Московский Патриарший престол Митрополитом Киевским и Галицким архимандритом Антонием (Храповицким). Он и счел своим долгом позаботиться об устроении церковной жизни русской эмиграции, перенеся за границу образовавшееся на юге России высшее церковное управление. Русская эмиграция быстро расселилась во всех частях света и начала свою трудовую жизнь. РПЦЗ сразу стала мощной церковной организацией, распространяя свою деятельность на всех православных русских людей, которые находились во всех странах мира.

В Югославии – под покровительством Сербской Православной Церкви и короля Александра – находился Архиерейский Синод Русской Зарубежной Церкви, который в 1950 г. перебрался в Нью-Йорк на 93-ю улицу. На Русскую Зарубежную Церковь легла миссия сохранения в изгнании верности русской Церкви. Если бы русские иерархи и духовенство, которые оказались за границей, подчинились, допустим, поместным Церквам - Константинопольской, Сербской, Болгарской, Иерусалимской, то все царское имущество, которое сохранила Зарубежная Церковь для русской Церкви, которое она оберегала и охраняла все эти годы, оказалось бы в составе других Церквей. В Зарубежной Церкви в Европе, например, только в Германской епархии, около 20 царских храмов, то же – на Святой Земле. Все это было сохранено нашей Церковью. Но не только в этом она сохранила свою верность. Сохраняя этот православный дух нашей Церкви и церковную православную культуру, эта миссия выполнялась и выполняется ежедневно в наших монастырях, нашими церковно-приходскими школами и, конечно, этой заботой людей о сохранении русского церковного быта – насколько это возможно в сложной иностранной среде.

РПЦЗ усиленно заботилась об обустройстве многочисленных беженцев. Стоит только упямянуть все беженские комитеты, которые были созданы при епархиальных управлениях; стоит только упомянуть имя Святителя Иоанна (Максимовича), который в Конгрессе в Вашингтоне ратовал за свою паству, которая оказалась на острове Тубабао... Я очень надеялся, что в нашем круглом столе примет участие о. Георгий Ларин, потому что он был прислужником у Святителя Иоанна, очень близко его знал и был одним из тех, кто оказался на острове Тубабао, - он мог, конечно, дополнить мой рассказ (по состоянию здоровья о георгий не смог сегодня приехать)... русская Зарубежная Церковь также активно занималась издательством духовно-нравственной, богослужебной и исторической литературы, гироко распространяя ее не только среди своих за рубежом, но и в отечестве. Мне сегодня вспоминается, как в конце 1980-х, в 1990-х годах Владыка Лавр в Свято-Троицком монастыре давал молодым людям указание отвечать на все письма, которые в то время поступали из России и посылать туда книги, которые выпускала Свято-Троицкая обитель. Мне припоминается, как в 2004 году, в ходе первого официального визита Митрополита Лавра в Россию в русскую Православную Церковь мы тогда посещали не только Москву, но и Петербург, Курск, Екатеринбург, Нижний Новгород и другие города; в этих городах мы посещали храмы и монастыри, общались с людьми, - и где бы мы ни бывали, везде, Владыке Лавру выражали благодарность за эту издательскую деятельность. ВО всех библиотеках были книги джорданвилльского издательства. Так что и в этом есть значительный вклад Заруюежной Церкви не только в возрождении Церкви, но и в деле возрождения отечества.

Зарубежная Церковь во многих отношениях – явление исключительное, как и вся русская эмиграция. Она сыграла на чужбине роль, подобную той, что принадлежала русским монастрыям в создании Московского государства: Вспомним пример преподобного Сергия Радонежского (14 век). Страна была разделена на междуусобные княжества, родные братья вступали в кровавое соперничество, убивали друг друга, - а над всем этим еще и господство монголо-татар. Они совершенно разорили страну, брали с нее дань, препятствоали экономическому и культурному развитию. Общество было разделено и уже не могло оказывать сопротивление. И не в княжеских палатах или государственных советах, а в дремучих Радонежских лесах Преподобный Сергий пробуждает в сознании людей необходимость объединения. Его духовный авторитет был непоколебим. Он предпринял поездку к удльным князьям, убеждая их в необходимости объединения, он благословил Дмитрия Донского на Куликовскую битву. А затем преподобный Сергий способствовал созданию многочисленных монастырей, которые стали центрами духовного и интеллектуального возрождения страны.

Так и наши приходы Зарубежья стали такого рода центрами духовной связи. Наши приходы оказывали колоссальную моральную поддержку русским людям, воспитывали подрастающее поколение в верности русской культуре.

Несколько слов о Харбинской епархии. Это интересное явление в истории русской эмиграции. После революции поток беженцев ринулся и в Северную Манжурию. Облик Харбина совершенно изменился. Вместе в беженцами прибыло очень много духовенства. Среди них – Архиепископ Мефодий Оренбурсгский (Герасимов), Епископ Читинский и Забайкальский Мелетий (Заборовский), знаменитый на всю Россию епископ Нестор (Анисимов), который был миссионером на Камчатке. Владивостокской епархиальной власти (в ведении которой находилась территория КВЖД) было уже трудно уделять достаточно внимания церковным делам Маньчжурии. Связь с Владивостоком нередко прерывалась. Но в Харбине были все условия для нормальной церковной жизни. К нач. 1922 года в руководящих церковных и общественных кругах Харбина зародилась мысль о создания Харбинской епархии. Вскоре было возбуждено ходатайство перед высшим церковным управлением заграницей под руководством Митрополита Антония (Храповицкого) об установлении епархии. Было постановлено удовлетворить ходатайство и назначить Владыку Мефодия правящим архиереем Харбинской епархии. Владика Мефодий был очень интересным человеком, он был участником Всероссийского Церковного Собора 1917-18 годов и там возглавлял богослужебную комиссию. Он был большим сторонником традиционного богослужения в Русской Церкви и использования при богослужении старославянского языка. Отвлекусь: несколько первых лет своего свящества я провел в Австралии; там было много бывших харбинцев, – я служил в церкви, которая была построена моим дедом, тоже служившим в Харбинской епархии. Знавшие его старики говорили, что его насильно вывезли из России; он хотел остаться и принять мученический венец, но его родной брат его связал и вывез. Так он оказался в Харбине.

Утверждение Харбинской епархии было актом Зарубежной Церкви, тем не менее имеются достоверные сведения, что Патриарх Тихон дал свое благословение на открытие этой епархии. Согласно этим данным Владыка Мефодий послал Патриарху Тихону свой доклад, в котором он упоминает, что получил благословение от заграничных иерархов. Воспользовавшись отъездом из Харбина в Москву надежного православного человека, он решил поручить регенту одной из харбинских церквей написать от руки его доклад мельчайшим, биссерным почерком, доклад был написан на небольшом листе бумаги, - и этот лист был затем зашит в подошву отъезжавшего мирянина. Через какое-то время от Патриарха Тихона Владыкой Мефодием была получена телеграмма, которая содержала одно слово: «Благословляю». Эта телеграмма хранилась в деле Епархиального управления в Харбине.

Теперь я кратко расскажу об одном из предков, служившем в Харбинской епархии. Его звали Владыка Ювеналий. Он был одним из викарных епископов Харбинской епархии. Это был дядя моей бабушки. Будучи еще очень молодым человеком, молясь у мощей праведного Симеона Верхотурского, принял твердое решение о принятии монашества т поступил в Белогорский монастырь, который тогда еще был прозван Сибирским Афоном. Он был ближайшим помощником настоятеля этой обители, преподобного мученика Архимандрита Варлаама, который впоследствии пострадал, был убит большевиками, вместе с Архиепископом Андроником. Впоследствии он стал настоятелем подворья монастыря в городе Пермь и атм он принимал Елизавету Федоровну. В нашей семье хранятся воспоминания моей бабушки об этой встрече. Тогда еще, при ее жизни, ее уже почитали человеком святой жизни. С 1898 по 1903 годы он несколько раз сослужил с отцом Иоанном Кронштадтским. В нашей семье хранится камилавка о. Иоанна Кронштадтского. Это большое благословение. Он был участником и Саровских торжеств, когда прославляли преподобного Серафима Саровского. И я помню, как мне бабушка рассказывала, что, когда подняли мощи преподобного Серафима, их перенесли в соборный храм Саровского монастыря – и сразу в алтарь, - говорят, что там было много народу в храме, а в алтаре – только духовенство, там совершалось омовение мощей преподобного, и она с таким благоговением рассказывала о том, как Владыка Ювеналий не мог без слез рассказывать об этом: когда подняли крышку гроба, в алтаре, то весь собор моментально исполнился дивным духом, что произвело сильное впечатление на всех.

Владыка Ювеналий оказался потом в России. Когда я оказался в Австралии, я понял, что очень многие харбинские семьи были разъединены. Одни вернулись в Россию, другие или в Австралию переселились, или на западное побережье Америки, или попали в Южную Америку. И наша семья тоже разделилась. Как я уже сказал, Владыка вернулся в Россию, как и мой дед. Он был священником Харбинской епархии. Когда мать отказала ему в благословении на монашество, он пришел в харбинский монастырь к Владыке Ювеналию и рассказал, что мать благословляет только на брак. Владыка ему ответил: вот, познакомьтесь с моею племянницей. Вскоре они обвенчались. Потом он стал священником. В 1947 году он уехал в Россию с Владыкой Димитрием Вознесенским, родным отцом Владыки Филарета, нашего третьего Первоиерарха. Они поддерживали переписку до 1958 года, когда тот скончался.

Как я уже говорил, в Австралии было много разделенных семейств. Я бы заключил свое выстпуление одной интересной историей. Одна семья рассказала мне, что перед отъездом родственников в Союз они договорились, что те пришлют фотографию. Если на фотографии все сидят – значит, там плохо, если стоят – хорошо, значит, можно приехать. Прошло какое-то время, и они получили фотографию, где все лежали. Так они решили переселиться в Австралию.

Адамович Марина, модератор. Прежде чем передать микрофон следующему выступающему, скажу несколько слов. Сегодня за этим столом собрались потомки белой эмиграции - сообщества, рассеянного по всем странам, которое мы и называем Зарубежной Россией. 1917 год стал переломным моментом многомиллионного исхода из России. Волна беженцев хлынула в Европу – Франция, Англия, Королевство сербов, хорватов и словенцев, Болгария, Германия, Чехословакия... в Азию – Китай и Япония, докатилась до берегов Африки и двух Америк. Эти люди были изгоями, апатридами, но после первых минут отчаяния, первых лет расстерянности, они осознали свою миссию: продолжить борьбу Белого дела. Русская Православная Церковь поставила перед ними созидательную задачу сохранить и приумножить то духовное и культурное богатство, которое они унесли с собой, – и вернуть его в освобожденную от большевиков Россию. И белая эмиграция свою миссию выполнила.

А теперь передаю слово старейшему представителю первой волны русской эмиграции – Ростиславу Полчанинову. Он родился в 1919 году. Младенцем попал в эмиграцию вместе с эвакуарованной Армией Врангеля. По годам его жизнь практически совпадает с историей Белой эмиграции.

Ростислав Полчанинов.

Значение РПЦЗ уже было подчеркнуто. А что такое наше Зарубежье? Об этом написано множество книг. Всю историю этих ста лет можно разделить на две части: до 1941 года и после 41-го. У каждой страны – своя история. Русское Зарубежье - это и русская военно-политическая эмиграция, с одной стороны, и русское национальное меньшинство, с другой. Это меньшинство никуда не эмигрировало, но с распадом Российской империи оказалось в зарубежье: русские в Финляндии, Прибалтике, Польше и даже на Карпатской Руси. Со времен Святого Владимира эта часть Европы не входила в состав Русского государства и даже в энциклопедиях именуется как «Угорская» - Венгерская - Русь, но жили там все те же русские. Православная Карпатская Русь – Людомирово, Словакия, наш монастырь, издательский церковный центр. Владыка Лавр был оттуда...

А вот немного истории моей семьи. Вооруженные Силы Юга России откатились до Новороссийска. Генерал Деникин сдал командование генералу Врангелю. Многие, сказав, что дальнейшая борьба бессмысленна, остались в Турции на положении беженцев. Но генерал Врангель призвал всех продолжить борьбу. Мой отец, служивший до этого в штабе Верховного главнокомандующего у императора Николая II, а затем в штабе Деникина, поехал в Крым служить в штабе ген. Врангеля. Он рассказывал мне, как генерал Врангель сказал: «Если у меня есть хоть один шанс на победу – я не смею им не воспользоваться». Мой родственник, польский генерал Карницкий, представлял тогда Польшу при Врангеле. Он родился в 1867 году в польской части России. Он не считал Россию «тюрьмой народов», как утверждал Ленин, и, будучи поляком, верой и правдой служил своей родине, которая входила в состав России. Он участвовал в Русско-японской войне и был дважды награжден за храбрость, он воевал в Первую мировую войну и был за храбрость награжден орденом св. Георгия и произведен в генерал-майоры. В 1917 году был назначен заместителем командира 1-го Польского армейского корпуса, воевавшего в составе русской армии, а после создания перешел на службу в польскую армию, оставаясь верным другом России. Он верил, что у польской армии, которой командовал Пилсудский, и у Русской армии, которой командовал Врангель, общий враг - большевики, и узнав, как Пилсудский предал Врангеля, подал в отставку. Об этой предательской роли Пилсудского написано в книге Иосифа Мацкевича «Лева вольна» (1965). Там было сказано, как Пилсудский пошел на тайное соглашение с Лениным, чтобы дать возможность большевикам победить Врангеля. Не было бы этого предательства, не было бы и расстрела польских офицеров в Катыни весной 1940 г. Мой отец был по матери, урожденной Асатиани, грузином, родился в Грузии, говорил по-грузински и считал Грузию своей малой родиной. Он дружил с начальником Дикой Дивизии горцев Кавказа, которые лояльно до конца воевали на стороне белых. Мать моей матери, урожденная Бравура-Манини, итальянка, - все были верными подданными Российской Империи, в которой, как на примере нашей семьи, видно: не было никакой «тюрьмой народов»…

То, что Перекоп был взят, – это случайность истории, залив Сиваш просто замерз и конница Буденного смогла его перейти и нанести удар с тылу. Добровольческая армия отступила. Врангель, правильно оценивая ситуацию, параллельно стал готовить эвакуацию; он целый 1920-й год держал корабли в готовности и накапливал уголь. Моя семья эвакуировалась на французском корабле, который и привез, среди других, в порт уголь. В воздухе было черно – мама вспоминала, что я был весь черный от угля.

Итак, наша семья попала в Югославию. Там мы встретили доброе и теплое отношение к русским. Югославия была единственным союзником России, выдававшая такую же помощь русским инвалидам, как и своим. Даже Франция не оказывала помощи тем русским инвалидам, которые воевали во Франции вместе с французами против немцев. Но кроме теплых братских чувств, этот прием был вызван и необходимостью. Сербы, хорваты и словенцы потеряли огромное количество интеллигенции - они ведь воевали с 1911-го по 1918-й год, дольше, чем во Вторую мировую! Отступали, голодали, умирали в дороге. Русская эмиграция пополнила поредевшие ряды югославянской интеллигенции своими врачами, инженерами, архитекторами...

Русские помогли и в военном отношении, создав из славян, служивших в австро-венгерской армии и перешедших на сторону России, целую Югославянскую дивизию, переброшенную на Салоникский фронт. Когда мы приехали в Королевство СХС - сербов, хорватов и словенцев - сербский офицер, говоривший по-русски и принимавший беженцев, спрашивал обычно: «Что умеете делать?» - «Археолог» - отвечал кто-то. – «Вот вам билет, едете в Сараево, там нужен такой специалист»... Кто-то был направлен преподавать – греческий, латынь... Мой дядя, генерал от авиации Иван Стрельников, когда его спросили, что он умеет делать, ответил: «Я летчик». Серб спросил: «Тот самый?» - и, получив утвердительный ответ, направил его инструктором в авиаполк. А мой отец ответил: «Я – офицер. И больше ничего не умею». Ему велели ждать.

Я не учился в знаменитых тогда русских кадетских корпусах в Югославии, корпус в Сараево, куда меня сначала приняли, перевели в Белую Церковь, и меня отправили в местную гимназию. Но в 1931 году я поступил в русские скауты, а в 1936 г. в НТСНП – Национально-трудовой союз нового поколения - ныне НТС, для продолжения борьбы с большевикам, которую вело в 19920-е годы «Братство Русской Правды» и кутеповские боевики. С помощью НТС я ушел в подполье и оказался в Пскове в 1943 году на работе в Псковской православной миссии, куда приехали зарубежные миссионеры из Прибалтики.

Константин Пио-Ульский, член правления Дворянского собрания Америки.

Я родился в 1935 годув Белграде. Потомственный дворянин старинной фамилии. Мой прадед – Николай Егорович Пио-Ульский - был женат на дочери кн. Федора Васильевича Шаховского, предводителя дворянства в Псковской губернии. Дед Георгий Николаевич Пио-Ульский – адмирал Императорского флота в чине генерал-майора; известный ученый, инженер-механник, профессор. Он изобрел тепловые турбины. После фактической потери русского флота в Русско-японской войне 1905-го года под его руководством все корабли стали строить на тепловых турбинах. У деда было шесть детей – четыре дочери и два сына, Николай и Антоний, мой отец. Оба поступили в кадетский корпус в Петербурге. Прошли Первую мировую войну, Ледяной поход с генералом Корниловым (как известно, генерал погиб). Мать и ее сестра тоже участвовали в белых походах, сестрами милосердия. Однажды, когда на обоз с ранеными напала красная банда и их командир приказал расстрелять раненых, мать бросилась на него и – о, чудо! - приказ был отменен, обоз пропустили. Посаженым отцом на свадьбе родителей был генерал Кутепов.

Обращаясь к периоду эмиграции, расскажу, что дед мой стал профессором Белградского университета в 1920-е годы. Один из его учеников – будущий король Югославии Александр Карагеоргиевич.

В 1939 году началась Вторая мировая война. Немцы вошли в Югославию. В 41-ом начались сильные бомбежки Белграда. Одна из первых же бомб попала в наш дом, мы оказались заваленными руинами. Михаил Михайловский, белый офицер, снимавший у нас комнату, был убит и лежат все три дня рядом со мной, пока нас не откопали.

В 1942 году в Белграде образовался белый Русский корпус. Со всех стран Балканского полуострова съезжались добровольцы в этот корпус. Из Болгарии приехал Викентий фон Гетц, мой будущий отчим. Он тоже был участником и Первой мировой, и Белого движения. Собирались в Русский корпус, думая вернуться в Россию и воевать с красными. Этого не случилось. Корпус остался в Югославии и боролся с красными партизанами Тито.

Летом 1944 года мы выехали из Югославии в Германию, в Берлин, где жила семья сестры матери – Ольги Николаевны. За годы эмиграции они ассимилировались, стали гражданами Германии. Ее муж и сын были в немецкой армии.

Мне нашли учительницу, католическую монашку Марию-Терезу. К тому моменту я знал только русский и сербский; она – немецкий и латынь. Но мы как-то понимали друг друга и через несколько месяцев я заговорил по-немецки. Меня, как всех детей моего возраста, в Германии стали обучать маршировке, одели в немецкую форму.

В нам в дом приходили многие из белых офицеров, скажем, атаман Краснов. Приходил на ужин и ген. Власов. Помню, он погладил меня по голове и сказал, что надеется, когда я вырасту, такого ужаса, в котором мы живем, больше не будет. Из детских лет еще помню один парад с участием самого Гитлера. Нас, как немецких детей, отвезли на Александер-Плац и поставили в ожидании. Появился Гитлер. Он подходил к каждому ребенку и что-то спрашивал. У меня он спросил, кто мой отец, - и потрепал по щеке.

Вскоре мы покинули Берлин. На вокзале в толпе я потерялся. Началась бомбежка. Я поднял винтовку (нам, детям, их раздали) – и мама увидела меня. Нам удалось попасть в поезд, шедший на юг, в Зальцбург. Из американской зоны мы перебрались в английскую; там встретились с отцом и отчимом. 1 ноября 1945 года мы попали в лагерь Келлерберг. Осень, холод, дождь, грязь. Бараки. Железная проволока. Но именно это место я вспоминаю с особым теплом. За свою жизнь я побывал там уже раз десять – как на своей родине. Место это до сих пор так и осталось пустым полем. В лагере в первые послевоенные годы собрался весь цвет русской интеллигенции. Писатели, поэты, ученые, профессора Московского и Петербургского университетов... Нас, детей, воспитывали в духе высокой русской культуры; наши педагоги заложили в нас любовь к русской литературе, да и в целом, – к России.

Там мы провели пять лет. Затем мать и отчим решили переехать в Норвегию. В апреле 1950-го мы попали в Осло. И опять – новая страна, новый язык и новый образ жизни. Я поступил в гимназию, затем – в университет, учился на инженера-механика.

В моей семье всегда очень любили музыку. Кузен сносно играл на контрабасе, я – на балалайке.

В 1951 году отец перебрался в США. Жизнь его была тяжелой, он работал на фабрике, разделывал рыбу. Здоровье было потеряно. В 1955 году я переехал к больному отцу. Вскоре в Америку перебрались и мать с отчимом. Отец скончался в 1956 году.

Мы же с семьей поселились на 86-й Стрит, в так называемом Доме Свободной России. Это был центр старой русской эмиграции, основанный кн. Сергеем Белосельским-Белозерским. Мой отчим, Викентий фон Гетц, заведовал Домом.

Отслужив в американской армии (1957-59 гг.) в Германии, где я занимался аэрофотосъемками (и играл в армейском оркестре на балалайке), я открыл в Манхэттене свою фотостудию и проработал там до преклонных лет. Я делал портреты видных американских деятелей культуры и политики; студия имела высокую репутацию. На протяжении многих лет я состою в Дворянском собрании Северной Америки, член правления.

Никита Трегубов, президент Общества «Отрада».

Я, доктор медицины Никита Сергеевич Трегубов, родился в Сербии, - благодаря тому, что моя мать, урожденная княжна Мещерская, попала в Королевство сербов, хорватов и словенцев, а не во Францию, как ей хотелось. Определило ее в Сербию Общество Русского Красного Креста, которому моя мать отдала часть своей жизни. Это общество появилось в России в 1868 году, уже после Крымской войны. Оно имело много функций, одна из главных - подготовка сестер милосердия. Общество посылало врачей и сестер в Сербию даже до Первой Мировой воины, но и, конечно, во время ее.

Моя мать закончила гимназию в 1914 году. Грянула война - и она сразу же поступила на сестринские курсы, закончила их и работала сестрой в военных госпиталях Санкт-Петербурга, ухаживая за ранеными. После революции она уехала на Кавказ, жила в Кисловодске. Когда генерал Шкуро поднял восстание на юге России и временно освободил город, она поступила в его отряд сестрой милосердия и партизанила с ним до того времени, когда Добровольческая армия освободила большие территории. Тогда она была переведена в Первый Передовой санитарный поезд Красного Креста. Там она и пробыла все время - до эвакуации из Новороссийска. Находясь в ведении Русского Красного Креста, она по распоряжению представителя Главноуполномоченного Российского Общества Красного Креста была переведена в Русский госпиталь в Панчево, в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. Этот госпиталь был основан в январе 1920 года, т. е. до выхода наших войск из Крыма. Мать проработала там несколько лет. Госпиталь имел три операционных зала, отделения хирургии, терапевтическое, гинекологическое. Врачи и сестринский персонал были русскими. Многие русские, проживавшие в Югославии, там лечились, а женщины рожали. Как мне впоследствии, когда я сам уже был врачем, сказала одна пациентка: «Мы ехали туда, чтобы рожать в России! Там все было русское - и врачи, и сиделки, и сестры, - просто как дома». Госпиталь просуществовал до осени 1944 года, когда большинство врачей и медперсонала эвакуировались в Германию. Красная армия Тито, захватив город, использовала госпиталь как временный лазарет, но весной 1945 покинула его. Лазарет был закрыт.

Мой отец, доктор Сергей Семенович Трегубов, закончил Киевский медицинский факультет в 1913 году. Остался при факультете ассистентом. Началась война, и отец сразу же ушел на фронт. Пробыл на фронте до января 1918 года. Был контужен бомбой из самолета. Он - кавалер орденов Св. Анны 3-ей и 4-ой степени, ордена Св. Владимира 4-ой степени. С 1919 года он находился в Добровольческой армии в качестве старшего врача в Лейб-Гвардии тяжелом артиллерийском дивизионе. Закончил службу в чине надворного советника (подполковник). В Добровольческой армии получил чин коллежского советника (полковник). Эвакуировался из Ялты в ноябре 1920 года и попал в Сараево, Югославия. Был старшим врачем инфекционного отделения госпиталя Югославской армии в Зареве, а также лечил членов Русского кадетского корпуса и русских, находящихся в Зареве. В 1924 году женился на моей матери и уехал в Озаль уездным врачем на три года. После этого переехал в Белград, где работал в поликлинике Русского Красного Креста. Эта клиника была организована в то же время, когда и госпиталь в Панчево. В ней работали русские врачи (около15-ти человек). При клинике был собственный рентген и лаборатория. Так что больные, приходящие туда, получали полный осмотр, могли сдать все анализы, пройти рентген и т. д. Там лечились не только русские, но и местные жители.

Просуществовал эта клиника до весны 1946 года, когда коммунисты ее закрыли. Интересно, что когда Красная армия заняла Белград в октябре 1944 года, она не тронула клинику. Некоторые красноармейцы даже заходили туда посмотреть и подлечиться (в основном, от венерических заболеваний). Так что организация Русского Красного Креста сыграла большую роль в моей жизни - оба моих родителей были причастны к деятельности этой организации.

Мы оставались в Югославии до 1950 года. Мои родители, получив югославское гражданство еще в Королевской Югославии, после прихода коммунистов были лишены этого гражданства как белоэмигранты. Моему отцу (только ему в семье) вернули гражданство, так как врачи не могли работать, не будучи гражданами Югославии. Моя же мать, брат и я оставались без гражданства и потому смогли уехать в 1950 году в беженский лагерь в свободной зоне в Триесте. Отец остался.

В конце 1951 года мы смогли попасть в США. А отец жил в Югославии до 1953 года, пока не вышел на пенсию. Дом у нас еще раньше отобрали, папе же поставили условие: если откажется от пенсии, то его выпустят из страны. И вот папа, в свое время потеряв все в России, в возрасте 65 лет опять потерял все нажитое - в стране, где провел половину своей жизни.

Мы с братом, приехав в США, сразу же поступили в американскую армию на три года. Стали переводчиками. После начального обучения в Армии, я попал в Германию. Служба состояла в сопровождении американских военных поездов через советскую зону в Берлин. Так что я часто бывал за «железным занавесом» и общался регулярно с советскими военнослужащим. Они меня усердно старались уговорить вернуться на родину.

После трех лет я уволился в запас и начал учиться на врача в Франкфурте. Получив ветеранскую стипендию в 110 долларов в месяц, я смог жить в Германии и учиться. В 1960 году я закончил учебу и стал врачем, а через год защитил докторскую диссертацию. Работал в Германии и США, терапевтом, а потом гастроэнтерологом. Женился на подруге детства Марии Кирилловне Неклюдовой. Во время Вьетнамской войны вышел из запаса на действительную службу и дослужился до полковника. И опять служил во Франкфурте, где, кроме лечения американских военнослужащих и их семей, также лечил членов советской военной миссии при главкоме американской армии в Германии.

Советская военная миссия была при американском штабе со времен Второй мировой воины и в те времена состояла из десяти офицеров, с женами и детьми дошкольного возраста, и пяти нижних чинов. Во время этой службы у меня была возможность активной деятельности на военно-дипломатической ниве, я много вращался в этих кругах. После окончания военной службы осел в Александрии, штат Вирджиния, где проработал еще 20 лет врачом. Потом переехал в Флориду, где прожил восемь лет. Моя дочь тем временем вышла замуж, появились внучки. Мы с женой переехали в Нью-Сити, Нью-Йорк, чтобы быть с ними. Так и живем. Сейчас я возглавляю старое русское общество «Отрада».

Американская русская культурно-образовательная и благотворительная ассоциация «Отрада» основана в 1968 году. Она была создана потомками русских эмигрантов, и одним из условий приема в члены организации было американское гражданство или постоянное жительство в США. По сути, она - наследница Дома свободной России, созданного покойным князем Белосельским-Белозерским, располагавшимся на манхэттенской 86-й улице. Первоначально Общество имело 460 членов, сейчас это примерно 80 человек, мы принимаем новых членов в нашу организацию. Ежегодно нашим обществом проводятся показы фильмов, концерты, спектакли, фестивали и др. На территории «Отрады» (это приблизительно 10 акров) есть жилые дома, где живут потомки старой эмиграции; есть два прекрасных здания с банкетными залами, свой театр, в котором идут спектакли, - только в этом году были показаны кукольный и детский драматический спектакли, так что активность Общества не затихает. В 2000-м году Белосельский фонд объединился с Обществом и помог ему финансово. Активность «Отрады» усилилась, мы имеем Благотворительный фонд им. Кн. С. С. Белосельского-Белозерского. Мы помогаем русским за границей, как, скажем, недавняя поддержка погорельцев в Калифорнии, в прошлом году помощь была оказана и старейшей газете «Русская жизнь», и Свято-Троицкому монастырю в Джорданвилле.

М. Адамович. Послевоенный поток русской эмиграции составил примерно полмиллиона человек. Я хочу предоставить сейчас слово представитею второй волны русской эмиграции Игорю Петровичу Холодному.

Игорь Холодный, член Общества помощи русским детям. Хочу сказать, что я – представитель т. н. «советской» эмиграции. Мы приехали в Америку в 1950-м году. До войны жили мы на юге России, город Бердянск. Отец был призван в Красную армию, воевал, попал в плен, бежал. И когда война кончалась, мы собирались остаться в родных местах и встретить Красную армию. Мой дядюшка был генералом, он и написал нам: если вы останетесь, то будете репрессированы. Тогда родители решили уехать. Так мы попали в Германию.

В Америку мы приехали 1 июля 1950 года. Здесь я познакомился с отцом Александром Киселевым. Его дочь, Милица Александровна, позднее стала моей женой. Протопресвитер о. Александр Киселев, был известен не только как церковнослужитель, но и как общественный деятель Зарубежья в Европе и Америке. Он собрал Свято-Серафимовский фонд - этот фонд все еще существует, он помогает православным организациям и православным приютам. Этот фонд помогал устраивать Джордж Кеннан. Сейчас председателем фонда является мой сын, Петр Холодный. Первым председателем фонда был М. М. Карпович, главный редактор НЖ; в 1955 г. по болезни он ушел с поста и новым председателем стал капитан Б. В. Сергиевский, военный летчик, герой, известный общественный деятель и русский патриот. В 1964 году он помог купить дом в Манхэттене на 108 улице, и в 1965 г. 11 апреля прошло полное освящение храма, 5 декабря - торжественное открытие самого дома, а 11-го декабря - открытие нашего знаменитого зала имени С. В. Рахманинова. В Центре проходили лекции, выступления, была воскресная школа.

И я бы хотел подчеркнуть: то, что мы, старая эмиграция, сохранились, - это все благодаря Русской Православной Церкви. У фонда был лагерь на 200 человек. Когда русские приезжали в Америку, у них не было ни денег, ни работы, ни места, где остановиться. И фонд брал детей эмигрантов и привозил их, обыкновенно, в лагерь на автобусе. В лагере была церковь, велась культурная программа, – часто мы обранизовывали доклады русских профессоров. Фонд устраивал съезды русской общественности и даже приглашал из Советского Союза лекторов. В 1987 году фонд организовал журнал «Русское возрождение». Журнал был создан для того, чтобы провести подготовительную работу к празднованию 1000-летия Крещения Руси. Отец Александр вернулся в Россию в 1991 году. В этом ему помог Святейший Патриарх Алексий. Святейший Патриарх в детстве прислуживал о. Александру. Отец Александр имел келью в Донском монастыре, и там они с матушком жили долго, там же и похоронены.

М. Адамович: Слово предоставляется Людмиле Селинской – представителю Дворянского собрания Северной Америки, члену правления общества «Отрада», а также американскому представителю российского Дома Русского Зарубежья.

Л. Селинская, представитель Дворянского собрания Северной Америки

Я бы для начала хотела сказать несколько слов о представленной здесь выставке. История ее создания любопытна. Много лет назад к нам обратился тогдашний генконсул РФ в Нью-Йорке Владимир Кузнецов с предложением организовать выставку, посвященную истории и жизни Русского Зарубежья, русских американцев в Нью-Йорке. Он предложил: «Принесите все свои раритеты – семейные драгоценности, картины, фарфор... - словом, все то, что вы вывезли в эмиграцию». Мне пришлось его разочаровать: ничего подобного нами, белыми эмигрантами, не вывозилось. Конечно, были немногие среди нас, кто заблаговременно, предчувствовав близящуюся катастрофу, что-то и вывез. Но не им принадлежит слава носителей русской миссии в Зарубежье. Если говорить о Русском Зарубежье, какие это были люди и что было им дороже всего, то они везли с собой русские духовные ценности и старались сохранить ту Россию; это были те люди, что готовы были погибнуть за нее. О Югославии говорили и мой отец, и Никита Сергеевич Трегубов, и Константин Антониевич Пио-Ульский... Да, в Югославии была мощная русская эмиграция. Здесь, на представленной в зале выставе - фотографии и русских детских садов в эмиграции, и школ, и кадетских корпусов. Здесь и история дальневосточной, китайской русской эмиграции – их жизни и спасения на острове Тубабао, где с ними был Святой Иоанн Шанхайский; здесь показана и роль Церкви, наши архипастыри; эмиграция в Марокко... Где только русские люди не оказались после 1917-го... И везде они старались и вести борьбу с большевизмом и бороться с русофобией, и сохранить свою культуру. На одном из стендов - зарубежные издания: «Дворянский Вестник», «Посев», «Наши Вести», «Русский Американец», на другом – фотографии, посвященные деятельности Бориса Михайловича Ледковского, который здесь, в Синоде, был много лет регентом, а далее - снимки хора Донских казаков Жарова... Фотографии Федора Георгиевича Селинского, моего мужа. Его дед, дирижер Федор Петрович Селинский, тоже покинул Россию, хотя он был там широко известен, - он был соратником Глазунова, а его сын ушел в Добровольческую армию, был с Врангелем, в том числе и в Галлиполи... Здесь говорили о разделенных семьях... Это и история Селинских. Один из братьев Селинских, тоже доброволец, полковник Белой армии, поверил в амнистию, объявленную большевиками, остался - и в Крыму его расстреляли. Вот такие были амнистии.

Здесь же представлен и отдельный стенд по молодежной организации русских разведчиков - ОРЮР. Мой отец как раз стоял у истоков этого движения, - которое тоже было вывезено из России, оно было основано там, как молодежное патриотическое движение в 1909 году офицером царской Лейб-гвардии Олегом Ивановичем Пантюховым. И все это – везде и всегда – создавалось вокруг Церкви. Я всегда говорю: если бы рядом с нами поселились русские и мы не встретились бы с ними в храме, то мы даже не знали бы, что они – наши соседи.

Здесь же есть стенд и о моей русской церковной школе, и о Пушкинском фестивале. Я принесла несколько номеров журнала «Подснежник», который издавался в моей русской школе. В нашем классе рядом со мной на скамье сидел и Владимир Голицын, ныне – предводитель нашего Дворянского Собрания; он был старостой Синода сорок лет. И сейчас хочу прочитать несколько строк из стихотворения, которое я читала еще в школе. Оно начиналось так: «Я никогда России не видала...» - и заканчивалось: «Но я вернусь к тебе не как чужая, а как родная любящая дочь». Поколения, отраженные в материалах выставки, мечтали о возвращении, боролись за Россию, и делали всё возможное, чтобы сохранить и вернуть России ее веру, ее культуру, ее историю.

Сегодня я собираю архивы старой эмиграции для Фонда Русского Зарубежья в Москве. Эти архивы - и есть те «драгоценности», которые мы вывезли. Они собираюся, чтобы все – и мы, потомки белых, и другие русские эмигранты, и россияне, - могли ими пользоваться. Чтобы потомки всех могли понять: что такое была Россия до 1917-го года. И что Россия потеряла. Как любили Россию наши отцы и деды – это тоже то, что нас держало...

Когда мой отец начал вспоминать, как они покидали Крым, - он всего не рассказал. Я хотела бы добавить: Новороссийская эвакуация была первой покинувшей Россию еще до конца Гражданской войны. В это время с группой раненых мой больной годовалый отец, с бабушкой и матерью, попал в Египет. И когда Врангель сказал: дадим последний бой, мой дед вызвал назад свою семью. Из Египта они вместе с вставшими обратно в строй поправившимися ранеными вернулись обратно в Крым, несмотря на уговоры русского консула в Египте остаться. А через несколько месяцев им пришлось уже эвакуировались с Врангелем. Во время Перекопской битвы дядя моего отца имел право пойти в отпуск, но он сказал: мой полк идет в бой - и я пойду с ним. И он погиб. Именно такие семейные истории показывали нам, как любили эти люди Россию. И потому продолжают работать старые организации, основанные еще Белой эмиграцией, и потому мы помогаем, как можем, России. Мы верим в наш великий русский народ, он пережил не одно иго. В такую годовщину, самое главное, что бы мы хотели: в России должны сегодня знать, что такое была Россия до трагедии 1917-го, до захвата власти большевиками. И хотелось бы, чтобы будущие поколения, узнав об этом, взяли от нас все лучшее - для того, чтобы Россия стала такой же великой, а может и более великой, чем до этой Катастрофы.

После основных выступлений участников Круглого стола началась дискуссия (печатается в сокращении)

Вопрос из зала - Игорь Кочан, президент общества «Русская молодежь Америки»: Для меня большая честь оказаться в этой аудитории, среди этих людей, которые, говоря об истории России, могут говорить об истории своих семей. Хочу задать вопрос: видите ли Вы волну неосталинизма, которая сейчас появляется в России? Часто, говоря о великой победе во Второй мировой войне, в России восхваляют не только русский народ, но и Сталина и его «особые» заслуги. И если вы считаете, что такая волна неосталинизма началась, – то как мы, люди, которые находятся здесь и понимают всю опаснось этого, можем с этим бороться?

И. Холодный: Коммунизм – вообще крайне отрицательное явление в истории не только России, но и всего мира. Россия все еще страдает от коммунизма.

М. Адамович. С моей точки зрения, такое явление проявилось. С одной стороны, это объяснимо. Понимаете, когда мы говорим о 1917-ом годе как о катастрофе – это не образ, это реальная катастрофа, захватившая все мировое пространство в начале ХХ века, в эпоху модернизма. Катастрофа разразилась на территории Российской империи – и не только. На протяжении десятилетий люди подвергались идеологической обработке со стороны правящей коммунистической власти. Это было слишком серьезно, основательно - и надолго. И должно пройти больше времени, чтобы изменился менталитет населения этой страны. С другой стороны, совершенно очевидно, что сегодняшняя Россия в поисках своей новой символики, новых национальных героев, ищет почему-то в советском прошлом. Очевидно, нынешняя правящая политическая элита, советская по происхождению или по воспитанию, пытается использовать уже опробированные механизмы и приемы управления народом. И вот этот «неосоветизм» я считаю великой ошибкой, глубочайшим заблужением, не имеющим под собой никакого рационального основания. Нельзя опять «задернуть занавески» и уехать в прошлое, выдавая его за будущее, - нельзя безнаказанно и для страны, и для ее людей. Нельзя перепрыгнуть через 25 лет либерализации и опять вернуться к «исходному материалу»; эта стратегия носит волюнтаристский характер, она противоречит эволюционному поступательному развитию страны, да и мирового пространства. С моей точки зрения, это не более, как попытка правящей политической элиты удержаться у власти во что бы то ни стало. Еще в 2015 году я впервые услышала от г. Мединского, министра культуры РФ, человека, полного парадоксов, что россияне не должны забывать положительную роль Сталина в российской истории и что в этом, якобы, и состоит принцип историзма. Я возражаю ему на всех уровнях, в том числе и на доступном государственному чиновнику, а именно: культ личности Сталина и сталинский террор был осужден официально советским правительством в лице Хрущева и ХХ съезда КПСС, а поскольку нынешняя Россия объявила себя преемником Советского Союза (выбор странный, но – факт), то таким образом министр культуры выступает против официальной линии преемничества, выбранной государством, министром которого он является. Говоря же по сути, сталинский период в истории Советского Союза – это период ужесточения террора классической диктатуры, которую и представлял собою СССР. Такие диктатуры были до него и - дай Бог, чтобы их не было в будущем (боюсь, что все-таки будут). Чтобы России изжить просталинские симпатии – нужно, очевидно, не просто еще больше времени, но и гласное официальное новое последовательное осуждение сталинского террора - как и всей власти коммунистов, неизбежно сползающей в диктатуру.

О. Серафим Ганн. Я могу говорить только о том, что касается Церкви. Но когда я говорю: Церковь – я имею ввиду не только отечественную Церковь, а все части Церкви. Она должна организоваться и оптимизироваться в своей проповеди о мучениках ХХ века. Мы должны прославлять своих мучеников, а не их палачей. Конечно, мученики могут говорить сами за себя. В России очень много и музеев, и выставок организовано, и выстроено храмов, которые посвящены мученикам. Но мы так же должны, как мы это делали в годы гонений, говоря громким голосом правду о мучениках, - мы должны продолжать это делать как Церковь. И говорить так, чтобы это ударило каждого русского человека в душу. И тогда начнутся необходимые, как мне кажется, изменения в жизни Церкви и общества.

Вопрос: Многие славные русские генералы, как, скажем, генерал Брусилов, перешли на сторону Красной армии. Что двигало ими и пожалели ли они потом о сделанном выборе?

Р. Полчанинов. Да были такие случаи. Начнем с того, что прапорщик Крыленко, которого большевики назначили в 1917 г. главнокомандующим русской армии, приехал в Ставку, где тогда был генерал Духонин. Духонина расстреляли, и всем офицерам было предложено служить новой власти. Мой отец, который тоже там был, подал прошение об отставке – и ушел на пенсию, стал гражданским лицом, что ему помогло пробраться к Деникину в Белую армию.

Надо сказать, что большевики сумели заставить генералов и полковников им служить. Как? Да очень просто. Не согласитесь – расстреляем и вас, и всю вашу семью. Между прочим, ген. Архангельский, который позднее, после похищения ген. Миллера, возглавил РОВС – Русский Обще-Воинский союз, как раз и был одним из тех, кого большевики заставили им служить. Но он при первой же возможности перешел на сторону белых. Мой отец его хорошо знал, они дружили - и, конечно, Архангельского оправдали, поняв его ситуацию. Я думаю, что ни один царский генерал не разделял точку зрения Троцкого, командовавшего Красной армией, ни один русский офицер не пошел служить добровольно к красным. Но давайте будем честны до конца. Когда Белая армия пришла, к примеру, в Одессу и предложила населению записываться добровольцами, многие не пошли к белым. Армия оставила Одессу. Красные вошли в город. Одесская ЧК знаменита именно массовыми расстрелами офицеров, которые, вместо того, чтобы вступить в белую армию, решив больше не воевать, остались в Одессе.

М. Адамович. Хочу также добавить. Весь наш разговор, как и комментарий к нему, лежат в плоскости проблем революции, которая расколола население Российской империи, - и Гражданской войны, точки невозврата в истории России. Непроговоренная по конца трагедия Гражданской войны приводит в тому, что ее вопросы все возникают и возникают перед нами. Среди них, в частности, вопрос: каким путем допустимо освобождать порабощенную большевиками Россию, а какие пути – запретны. И каждый участник этого спора решает проблему по-своему. Но никому ее не обойти. И никакие попытки замалчивания, «закрытия» темы активного антикоммунистического сопротивления первой волны эмиграции на протяжении всей ее истории, ни темы второй эмиграции – с ее военнопленными и РОА, ни темы советсткой оккупации территорий в предвоенный период, не снимут проблем, поставленных перед Россией в 1917-ом.

Вопрос: Насколько я помню, во Франции русские эмигранты присоединились к Сопротивлению и воевали против немцев. Но я не понял: Вы говорили, что в Югославии русских сербы приняли тепло, потом немцы стали бомбить Югославию – а руские эмигранты нацепили немецкую форму...

К. Пио-Ульский. Вопрос очень хороий. Мог ли русский человек надеть немецкую форму? - Им было безразлично, какую форму они наденут, лишь бы была возможность освободить Россию от большевиков. Русские эмигранты на Балканах принадлежали, в большинстве своем, к военной эмиграции. И они готовы были использовать любую возможность, лишь бы бороться с Советами и вернуться на родину. Германия их обманула – и они не поехали в Россию, а остались в Югославии и воевали с Тито и его красными партизанами. Попробуйте понять тех русских, которые жили за границей.

М. Адамович. Мы не случайно в начале круглого стола говорили о задаче Белого военного движения, это было одним из главным направлений деятельности Белой эмиграции на протяжении десятилетий. И если мы не проговорим эти конфликты 20-го века, они к нам вернутся в 21 веке. Мы видим сегодня возрождение неонацизма и нацбольшевизма в странах Европы. Я хотела бы добавить несколько фактов – безоценочно. Во-первых, формально у Русского корпуса – а речь идет, конечно же, о нем, было свое управление. Югославская эмиграция – на 90 процентов – военная эмиграция. Это люди, которые до конца 30-х годов сохраняли военную структуру – РОВС – с единственной целью: быть готовыми к свержению власти большевиков и освобождению России. По-своему эту же задачу выполняли и члены НТС. Теперь по поводу Франции. Статистика по русской эмиграции всегда неточна, т. к. просто никто не считал беженцев из России и не описывал ни их национальную принадлежность, ни политическую жизнь в те времена. Но обратите внимание на пропорцию: по принятым в науке цифрам в антифашистском движении Сопротивления / Résistance участвовало около 500 человек, - даже само это название, как известно, принадлежит эмигрантам из Российской империи. Но вот – иная цифра: из русских эмигрантов на стороне стран «оси» воевало до 5000 человек...

Р. Полчанинов. Я бы хотел добавить к тому, что уже говорилось о Русском корпусе в Сербии. Начал его создавать генерал Скородумов. Цель его, как он говорил, была пойти вместе с немцами на Москву, освободить ее от большевиков и поднять там наш трехцветный флаг. Это не входило в немецкие планы. Ну и что? Пришли немцы и арестовали Скородумова, посадили в тюрьму, и многие из поступивших в Русский охранный корпус поняли, что они просто попали в ловушку. С другой стороны... Была у нас поэтесса Нонна Белавина. У нее отец был священник. Пришли красные партизаны Тито и убили его, замучили. У русских не было другого выхода, как взять винтовки в руки и защищать самих себя. Так что я в этом смысле понимаю Русский корпус. Но сам я в Русский корпус не вступил. Долгая история. Но кратко: НТС призвало молодежь не участвовать в гражанской войне в Югославии, а уж если погибать – то в России с русскими. Я бежал с работ в Германии, нелегально перешел границу Польши, и когда оказался в Пскове как преподаватель Закона Божия, я из учеников создал подпольный разведческий отряд. И если бы меня в Пскове расстреляли, я бы знал, за что. В Риге меня арестовали. Но нашлись люди, которые за меня сказали слово – и меня отпустили.

Вопрос: А существует ли обратная статистика - по русской эмиграции в США – они ведь были союзниками СССР в войне. Кто из эмигрантов на чьей стороне воевал?

М. Адамович. Статистики такой практически нет – мало кто, в принципе, изучает историю русской эмиграции и сегодня – в пропорции к другим темам по национальным историям ХХ века. Но я хочу сказать, что в межвоенный период эмигранты, которые находились на территории США, служили в американской армии. Скажем, кн. С. С. Белосельский-Белозерский или кн. А. П. Щербатов...

Виктория Волсен, директорТолстовского Фонда. Толстовский Фонд был основан в 1939 году в Америке Александрой Львовной Толстой. Она эмигрировала в 1931 году из Японии, где она преподавала. Александра Львовна решила, что необходимо основать организацию для помощи беженцам. С 1941 года было более полумиллиона эмигрантов – из тех, что привез сам фонд. Помимо этого Фонд привез из разных стран около миллиона людей совместно с американскими организациями. Особенный наплыв беженцев был после войны из всех европейских стран. После 1956-го года мы помогали венграм, после 75-го – вьетнамцам. Я думаю, это имело громадное влияние на все русске общество здесь. Сегодня все говорили о том, что с малого возраста мы воспитывались в русской традиции, и всегда находились люди, которые жертвовали на общее дело. И всегда все было вокруг нашего церковного дома. И слава Богу, это продолжается сегодня.

Людмила Селинская. Я еще хотела бы добавить про Толстовский фонд. Когда в 1995 году отмечалось 60-летие, то туда были приглашены представители тех групп, которые были фактически спасены фондом. Было такое количество колмыков, кавказцев, - всех народов Российской империи, они знали, что такое была многонациональная Россия. Александра Львовна помогла тем, кто уехал с Белой армией, попасть в Америку. В те времена, после войны, были национальные визовые квоты в США. И никаких калмыков сюда особенно и не пускали. И только благодаря ее влиянию их сюда приняли. И потомки этих калмыков жертвовали большие деньги на Толстовский фонд – в благодарность за ту его помощь их предкам.

М. Адамович. Спасибо всем, кто принял участие в нашем круглом столе. Мне кажется, это хорошее начало для вступления в 18-ый год. Мы, конечно же, продолжим этот разговор. И в недописанной истории руской эмиграции останется все меньше белых пятен.

Епископ Манхэттенский Николай (Ольховский). Спасибо всем участникам, что пришли. Я думаю, мы не случайно собрались здесь на фоне иконы 100-летия Крещения Руси. Много было сказано. Год 100-летия Крещения Руси – это собенно праздновалось в Зарубежье во всех храмах. В Америке в шт. Нью-Джерси был построен храм-памятник в честь этого события. Храм освящен в честь св. кн. Владимира. Храм стоит, сияет как маяк. Слава Богу, это торжество праздновалось уже и в России. Где бы ни был русский человек, он искал свой храм. Там он находил своего Бога, свою веру, свою культуру. И мы благодарны Богу на великие милости. Где бы ни был русский человек, он знал, что он не один. С ним - Божия Матерь. С русскими людьми выехала наша великая святыня – Курская Коренная икона Божией Матери. Мы не случайно собрались в Синоде. Наш собор посвящен Коренной иконе – она же хранится здесь. И до сего дня она посещает весь земной шар. Всех православных людей. Нужно всегда помнить, что Божия Матерь нас не оставила, нас не оставляет. Спаси, Господи.
(заключительная молитва)

Ниже мы предлагаем материалы, предоставленные нам заочными участниками Круглого стола (полная версия всех текстов - см. «Новый Журнал», №289, декабрь, 2017)

Виктория Курченко,
председатель Пушкинского общества Северной Америки

Из воспоминаний Е. А. Лодыженской об А. Ф. Керенском

Екатерина Ивановна Лодыженская – врач, общественный деятель, с 1995 по 2009 гг. - председатель Пушкинского общества Америки, меценат, входила в комиссию Литфонда «Нового русского слова», образованного в Нью-Йорке до Второй мировой войны. Е. И. Лодыженская родилась в Петрограде в 1916 году в дворянской семье социал-демократа Ивана Ивановича Лодыженского1 и его супруги, Марии Петровны Донской. Глава семьи имел экономическое образование, работал в банке и близко к сердцу принимал отчаянное положение народных масс. В 1923 году Лодыженские эмигрировали в Париж. В среде первой волны эмиграции сформировались культурные предпочтения их дочери. Она помнила встречи с Бальмонтом, Цветаевой, Буниным, Бенуа и многими другими.

В 1941 году сразу после оккупации немцами Франции семье Лодыженских удалось отбыть в США. Екатерина, владея в совершенстве французским, поступила в медицинский университет в Монреале, который и закончила по специальности «педиатрия». Свою первую работу она получила в госпитале на пограничном пункте Эйлис Айленд. Там часто была переводчиком и психологом, помогала людям переживать стресс всей сложной и унизительной процедуры таможенного досмотра и медицинской комиссии, поддерживала многих русскоязычных беженцев.

Затем Доктор Лодыженская, так ее называли до последних лет жизни, открыла свою практику: ее офис обслуживал пациентов на дому. Она лечила детей практически всему «русскому Манхэттену». Об этом уже после ее смерти вспоминали многие давно седовласые мужи. Среди ее маленьких пациентов, к примеру, был сын известного американского художника русского происхождения С. Л. Голлербаха.

Затем Екатерина Ивановна преподавала педиатрические дисциплины в Колумбийском университете. В 91 год она и сама записалась туда на несколько спецкурсов: «Шекспироведение», «Мировая литература» и «История архитектуры». С ней в группе было несколько престарелых студентов. Посещение занятий доставляло им необыкновенное удовольствие, особенно возможность «сбегать» с лекций на кофе.

Е. Лодыженская не вышла замуж и прожила со своими родителями в одной квартире всю их жизнь, разделив с ними и общность культурных интересов. Они никогда не переезжали из Нью-Йорка, их жизнь слилась с историей города, как и с историей русской эмиграции.

Я познакомилась с Екатериной Ивановной в 2001 году. Долгими вечерам она надиктовывала мне свои воспоминания. Расшифровка «разговоров» всегда сопряжена с трудностями, прежде всего с временными, с проверкой фактов, соотношением их с другими источниками. Первый из готовых фрагментов посвящен, пожалуй, самому известному человеку из близкого окружения Екатерины Ивановны Лодыженской.

А. Ф. Керенский с женой Нелли (Лидия Эллен Триттон) прибыл в Нью-Йорк на огромном трансантлантическом морском лайнере 12 августа 1940 года. За год до этого в Америке состоялась их свадьба сразу после получения официального развода от первой жены Керенского – Ольги Львовны, в девичестве Барановской. Процедуру расторжения семйных уз она затягивала намеренно, очевидно до последнего надеясь на восстановление отношений. Их союз распался еще в 1917 году.

Молодожены выбрали для официального вступления в брак тихое место в городке Истон, штат Пенсильвания, дабы не привлекать внимание папарацци и не доставлять нежелательные эмоции членам прежней семьи. Затем они вернулись в Европу.

В 1940 году Нелли и Александр сняли небольшую квартиру на Парк Авеню и жили в ней до 1942 года. Потом у них появилась дача на границе штатов Нью-Йорка и Коннектикут, там в дубовом доме был воссоздан быт с самоваром и сладостями «а ля рус», но с американскими спортивными играми, «рекордами» хорошей формы. Керенского везде приглашали выступать с лекциями, за которые он получал большие гонорары. Нелли - профессиональный журналист, в бытность их жизни во Франции работала парижским корреспондентом ряда австралийских изданий, была у А. Ф. Керенского секретарем, водителем, переводила документы и материалы, помогала в издательской деятельности. В США она продолжала оставаться первой помощницей. По признанию Александра Федоровича это были его самые счастливые годы. Совместная жизнь с Нелли была также наполнена встречами с бесконечныими посетителями, политическими дискуссиями, без которых он не мог существовать. Круг знакомых был необычайно широк. Супруги сблизились с Хэлен и Кеннетом Фаррендом Симпсонами (Helen and Kenneth Farrand Simpson), у которых остановливались в 1939 году. Их друзья были страшными ненавистниками коммунизма и сочли за честь предоставить чете Керенских апартаменты в своем просторном доме в эксклюзивное пользование.

Мистер Кеннет Симпсон был политиком, с 1935 по 1940 год возглавлял республиканский комитет партии в Нью-Йорке. В ноябре 1940 года был избран в Конгресс по 17-му округу от штата Нью-Йорк и выступал против предоставления помощи Советскому Союзу в рамках будущей програмы лендлиза. В январе 1941 года К. Ф. Симпсон умер от сердечного приступа, а закон о лендлизе был принят в полном объеме в марте того же года – Lend Lease Act, 11 March 1941.

Так, Керенские стали часто останавливаться на правах постояльцев в шикарном таунхаузе в доме под номером 109 по Восточной 91 улице (109 East 91 Street, New York, NY), но они продолжали снимать собственную квартиру. Потом, уже будучи вдовцом, Керенский проживал у Симпсонов около двадцати лет, что засвидетельствовали многие.

В том же районе, ближе к Колумбийскому университету, была квартира Лодыженских на 113 улице.

Поскольку Александр Федорович был фигурой первой величины, то он сразу стал привлекать внимание к себе всей русской колонии - как со стороны сторонников и сочувствующих, так и со стороны бывших политических противников, – коммунистов и монархиствов. Где бы ни появлялся Керенский, он всегда собирал полные залы, проявлял свой ораторский талант, а в личных беседах слыл как знаток театра, искусства и литературы. Не все знают, к примеру, что он даже писал стихи, поднимая в них тему одиночества, смысла жизни, возмездия. Вирши последних лет написаны им по-английски. Именно этот факт побудил Екатерину Ивановну на склоне жизни также заняться поэтическими экспериментами. За год до смерти она в рифму сожалела о своем несостоявшемся счастье. Вот эти строки:

О любви писать мне поздно в девяносто лет,
Ангел смерти рядом пляшет, манит в свой ковчег.
Каждый день – теперь подарок, только сил уж нет,
Чтобы зря пропущенное счастье возместить...

«Александр Федорович мог быть настоящим поэтом, – говорит моя собеседница, – у него замечательные, пронзительные тексты, жаль, что я не могу сейчас найти ни одного его стихотворения...»

Как мы знаем, эмигранты с началом войны были разделены на тех, кто поддерживал советскую власть в борьбе с фашизмом, и на тех, кто видел в войне конец большевизма. Керенский желал победы советскому народу, однако осуждал договор Молотова-Рибентропа 1939 года и трактовал его как доказательство одинаковой природы двух человеконенавистнических режимов.

В среде новых американцев на всех вечерах не утихали политические споры. «Мы вели обычные русские разговоры», – говорила Е. И. Лодыженская. Обсуждение новостей из России было тем фоном, на котором формировались круги единомышленников, вызревала поддержка деятельности многочисленных организаций. К окончанию войны оживились настроения, связанные с осуждением СССР. Многие призывали к немедленной борьбе с бывшим союзником. Такой подход Керенский, по словам Лодыженской, считал ошибкой. Однако наблюдая за реальностью, он утверждал, что раскол по оси «капитализм – коммунизм» неизбежен, и мир ожидает борьба двух противоположных систем социального развития.

В середине сороковох годов счастливая идилия семьи Керенских внезапно прервалась, тяжело заболела Нелли. Было принято решение отправляться в Австралию к ее родителям в город Брисбен (Brisbane). Там на руках у любящего мужа вскоре она скончалась, а Александр Федорович впал в тяжелую депрессию. Надо сказать, что по завещанию своей жены, которая была дочерью владельца мебельной фабрики, Керенский получил какие-то деньги. Поэтому слухи о его нищенском существовании, мягко говоря, сильно преувеличены.

Лодыженские получали сведения о личной ситуации Керенского из Австралии через общих знакомых. А. Ф. сообщал о сложностях, связанных с обратным отъездом в США. Это была весна 1946 года, «достать билеты на транспорт» не представлялось возможным – морские суда были задействованы для передислокации войск, демобилизованных и пленных. Керенскому пришлось ждать полгода возможности приобрести билет назад в Америку.

13 марта 1949 года в Нью-Йорке на учредительном собрании была образована «Лига борьбы за народную свободу». Главным печатным органом стала «Грядущая Россия», а главным редактором выбрали А. Ф. Керенского. Отец Екатерины Ивановны был его помощником и секретарем. Он также часто бывал в особняке Симпсонов и печатал на пищущей машинке отдельные главы воспоминаний, как со слов Александра Федоровича, так и разбирая самостоятельно его черновики. Возвращаясь домой, Лодыженский признавался близким, что в кабинете Керенского было очень приятно работать.

Квартира Лодыженских в какой-то момент преваратилась в редакцию журнала, в которую приходили как знакомые, так и незнакомые люди. В Лиге состояли эсеры В. Зензинов, В. Чернов, меньшевики Р. Абрамович, Б. Николаевский, Д. Далин и другие.

Кроме этого, Иван Лодыженский принимал активное участие в издании «Социалистического вестника»2. По словам его дочери, он сам не являлся автором, но выполнял всю техническую работу: редактировал и «выстраивал» тексты, подбирал их, набирал, после чего материалы отправлялись в типографию. На страницах этого «листка» (по определению Лодыженской) часто выступал известный философ и историк Г. Федотов. С его дочерью Ниной Георгиевной Екатерина Ивановна вместе училась в Париже и дружбу с ней пронесла через всю жизнь. Дело в том, что до своего «ухода в религию» Георгий Петрович Федотов был тоже меньшевиком, как и отец известного амриканского историка М. И. Раева. Представители старшего поколения тесно общались, а их дети тоже сохраняли особую близость, принадлежность к касте «своих».

Как вспоминала Лодыженская, приверженность идеалам Февральской революции была тем связующим звеном, который объединял представителей первой и второй волн политической эмиграции. Поначалу они совместно выступили с заявлением не сотрудничать с потенциальными реакционерами всех мастей, с фашистами и монархистами. Но дальше сотрудничество продолжилось «со скрипом», пока совсем не прекратилось из-за разногласий. Керенский тяжело переживал невозможность договориться с былыми соратниками, казалось бы, близкими по взглядам участниками движения борьбы за некоммунистическое будущее России. Но «человеческий фактор» оказывался сильнее и срабатывал в обратную сторону.

Здесь. в Нью-Йорке. бывшие участники революционных событий были «законсервированы» в своем, словно эти события для них не прошли, да, возможно, так оно и было. Вот как Р. Б. Гуль описывал общение на заседаниях Лиги, в которой он тоже принимал участие: «Церетели резко отрицательно относился к Керенскому. А Б. И. Николаевский, с которым в Лиге у А. Ф. Керенского были плохие отношения, однажды на заседании бюро Лиги, когда Керенский по какому-то поводу что-то сказал о морали, вдруг резко пробормотал: ‘После дела Корнилова у вас нет права говорить о морали’». (Р. Гуль «Я унес Россию»).

Сам факт того, что не он, Керенский, а Николаевский был избран председателем Лиги, очевидно угнетал знаменитого либерала, ибо именно его имя ассоциировалось во всем мире с Февралем; так он считал. Обида подтолкнула Керенского к активным действиям. В 1948 году он написал открытое письмо И. В. Сталину (от 23 октября) и в нем обвинил советское руководство в подмене социалистических идей, в диктатуре, обрушившейся на народы России и Восточной Европы. Этот шаг был воспринят его недоброжелателями как жест популизма.

К этому времени Керенский, по наблюдению Екатерины Ивановны, уже заметно изменился: смерть жены, ситуация внутри Лиги, проблемы со здоровьем – все это отражалось даже на его лице, оно приобрело темный цвет явной почечной болезни. Но глаза продолжали гореть. Александр Федорович много и долго любил ходить пешком, всегда гулял без головного убора, по-прежнему был ответственен и деятелен.

В 1949 году он отправился в Европу и посетил Париж и Лондон. На радиостанции Би-Би-Си он записал «Обращение к гражданам России» на русском языке, предупреждая о возможности новой ядерной войны: «Неужели среди партийцев, штатских и военных, находящихся на верхах власти, неужели среди них не найдется в канун возможной новой войны людей с человеческим сердцем, с чувством ответственности перед народом, с самоотверженной любовью к родине, - не найдется людей, которые подумали бы о том, как предотвратить новую катастрофу и освободить наш народ?»3. Затем этот текст был записан по-английски и был передан американским политикам.

В 1951 году Александр Федорович возглавил «Российское народное движение», которое образовалось в 1949 году в Париже. Статус руководителя международной организации открывал для Керенского новые возможности и связывал его с Американским Комитетом Освобождения России (American Committee for Liberation of Russia – сокращенно: Amcomlib). Комитет был создан в Нью-Йорке как частная корпорация в январе того же 1951 года с целью объединить все эмигрантские движения для создания единого антикоммунистического фронта. Участие в этом процессе А. Ф. Керенского, вновь как действующей масштабной фигуры, привлекло внимание всей западной общественности4. Екатерина Ивановна вспоминала: «Время было сложное, все со всеми сорились, у нас отсутствовало тогда само понятие толерантности. Отец был целый день занят чтением газет, все обсуждали появление Американского Комитета Освобождения России, портреты Керенского мелькали повсюду, он вновь стал знаменит».

В человеческом же измерении его личной драмой оставался миф о его бегстве из Зимнего дворца в женском платье. Он часто возвращался к этой теме и всякий раз напоминал своим слушателям, что эта фальшивка была специально создана его недругами, желающими уничтожить его, создав тем самым карикатурный образ. «Нам он казался заслуженно большим государственным человеком, который сохранил свое достоинство до глубокой старости.» Лодыженская привела один эпизод, который, по ее мнению, очень ярко характеризовал бывшего председателя российского правительства. Однажды, когда он был уже глубоким стариком, на Бродвее А. Ф. стал свидетелем того, как чернокожий парень пытался отнять сумочку у молодой женщины, не обращая внимания на его присутствие. Керенский не растерялся и замахнулся на хулигана своей тростью, яростно пригрозив ему, – тот опешил и убежал. Сумочка была спасена, а ее обладательница долго благодарила защитника, проводив его прямо к квартире Лодыженских...

В 1955 году из Гуверовского института мира, революции и войны при Стэнфордском университете к Керенскому обратились с предложением проконсультировать их и помочь в подготовке издания документов, связанных с работой Временного правительства в 1917 году. И в 1961-1962 годах вышел в свет трехтомник «The Russian Provisional Government», над которым трудились работники архивной коллекции, комментировали и редактировали сведения историк Р. Браудер и А. Ф. Керенский.

Войдя во вкус работы и значительно освежив и осмыслив произошедшее, Керенский сосредоточился на подготовке и издании мемуаров. Увесистый том был опубликован под названием «Russia and History Turning Point». На экземпляре книги, подаренной лично Ивановне, была сделана надпись по-русски с употреблением одной латинской буквы: «На память об Иван Ивановиче Ек. W. Лодыженской. Александр Керенский. 21 марта 1966 года. Нью-Йорк». На русский язык мемуары перевели только в 1993 году – «Россия на историческом повороте».

Надо отметить, что многих впечатляло то, что работу над воспоминаниями Керенский совмещал с чтением лекций в Стэнфордском университете; он спокойно курсировал между Калифорнией и Нью-Йорком, а лектору к этому времени было уже за восемьдесят. «Было ощущение, что он вновь переживает период активной зрелости, – замечает Екатерина Ивановна, - вот что значит востребованность для выдающегося человека; от былой депрессии не осталось и следа.»

Последняя открытая лекция А. Ф. в качестве профессора прошла в колледже Каламазу (College in Kalamazoo), штат Мичиган, в 1967 году.

Добрые отношения с первой женой. Ольгой Львовной Барановской-Керенской, и с сыновьями дали возможность А. Ф., часто прилетать в Лондон, общаться с внуками. Как, скажем, в 1968 году в доме Мани Харари. Мани Харари, урожденная Бененсон, и две ее родные сестры - графиня Фира Ильинская и особенно Флора Соломон - были дружны с Керенским много лет. Дамы принадлежали к высоким финансовым кругам западного эстеблишмента и часто устраивали благотворительные встречи для А. Ф. Олег Александрович Керенский был знаменитым мостостроителем, инженером с международным именем, вполне состоятельным человеком. Поэтому очень странно и неправдоподобно выглядит рассказ советского журналиста Генриха Боровика об определении Керенского... в абортную клинку для бездомных, откуда его героически вывозит Елена Иванова.

Корреспондент Русской службы Би-би-си Леонид Владимиров смог побеседовать с легендарным правителем России 1917 года: «Это был последний визит в Англию Керенского – профессора emeritus Стенфордского университета в Калифорнии. Через два года, в 1970 году, он скончался... На момент моей встречи Александру Керенскому было 86 лет. Я бы сказал, что дряхлым он не был. Особенным - да.»5

Со слов Лодыженской, в последние годы Керенский жил в районе Ист-Сайд, был в хорошей форме, пересекал в прогулках весь Центральный парк и самостоятельно доходил до Колумбийского университета, до последнего был совершенно здоров. Когда у него диагностировали рак кишечника, то прилетел его сын Олег и положил его в госпиталь Святого Луки на Амстердам Авеню для срочной операции. У сына и отца были теплые, дружесские отношения. Екатерина Ивановна навестила Керенского за день до смерти, он узнал ее и даже вспомнил имя и отчество ее матери. В этом госпитале он умер 11 июня 1970 года. Новость напечатали почти все газеты мира.

Но поскольку интернет-пространства тогда не существовало, заметки о кончине «утонули» в библиотечных отделах и домашних собраниях, а шлейф слухов продолжал свое собственное существование. Была запущена в ход небылица, которая и сегодня гуляет в Сети, о том, что православные священники Нью-Йорка якобы отказались отпевать и хоронить Александра Федоровича на местном кладбище как «разрушителя монархии» и поэтому его похоронили в Лондоне, на кладбище для бедняков без определенной религии.

На самом деле все было иначе: в Нью-Йорке 14 июня 1970 года в 12 часов дня протоиерей Александр Киселев, который был более двадцати лет духовником покойного, в церкви св. Серафима Саровского совершил обряд отпевания в присутствии самых близких членов семьи. В тот же день в похоронном бюро «Кемпбелл» угол Мэдисон Авеню и 81-й улицы, состоялась прощание и панихида. На ней присутствовало около 350 человек.

Екатерина Ивановна хранила газетные вырезки с подробностями и репортажем процесса прощания. Комментируя их, она вспоминала какие-то детали, которые помогли воссоздать всю торжественность траурной церемонии. Провожали А. Ф. Керенского в последний путь с образом святого благоверного князя Александра Невского. Рядом с гробом находидись Олег Александрович Керенский, племянник П. В. Алферьев, миссис Хэлен Симпсон, Елена Иванова – муза и секретарь последних лет, Леокадия Мациунас, Елена Извольская. Второй круг составляли: графиня Фира Ильинская, публицисты и американские писатели Юджин Лайонс, Исаак дон Левин, Ноэл Фэйрчайлд Буш, Сузан Лафолетти, Давид Шуб, А. А. Гольденвейзер, репортеры «Нью-Йорк Таймс», «Делли Ньюс», радио «Свобода», редактор «Нового Журнала» Р.Б Гуль с супругой, коллектив «Нового русского слова»: А. Седых, А. А. Поляков, Г. Раковский, П. П. Целуевский, В. К. Завалишин, представители академического мира; духовенство: протоиереи Александр Киселев и Кирилл Фотиев, настоятель сербской церкви Иванович и многие другие6.*

Открыл панихиду отец Александр Киселев, который подчеркнул, как горячо любил Александр Федорович Россию. «Как верующий человек он сознавал и каялся в своих прегрешениях, – вольных и невольных. Судить людей может только Господь. Смертным же нужно только молиться об упокоении Александра Федоровича, который был человеком благородной и чистой души». Загробные речи сопровождались пением Митрополичьего хора Св. Покровского собора под управлением Н. П. Афонского.

Затем выступил Исаак дон Левин. На следующий день газета «Новое русское слово» опубликовала полностью его речь под заголовком «Четыре главные заслуги А. Ф. Керенского». Привожу этот текст:

«Среди многих заслуг перед человечеством, которые не забудет история, у Александра Федоровича Керенского было четыре главных.

Первая из них – любовь к России. В кругу его близких все знали, как глубоко любил он свою родную землю, как гордился ее культурным наследием, как вдохновляла его история трагической борьбы России сквозь века – за свободу. Россия была для него священной.

Многие его друзья, бывшие министры – члены его кабинета при Временном правительстве, которое Керенский возглавлял, попав за границу, стали гражданами других государств. Но не Керенский.

Полвека он путешествовал по всему миру, несколько раз пересекал Антлантический океан со своим так называемым Нансеновским паспортом для бесподданных эмигрантов. Этот паспорт со множеством штемпелей когда-нибудь будет лежать под стеклом в русском музее.

Вторая заслуга Керенского перед всем миром – это короткая, но незабываемая во всем мире весна русского демократизма, когда Временное правительство Керенского пришло на смену вековому царизму и установило в стране впервые в ее истории демократический строй, невзирая на разрушительную деятельность группы заговорщиков-большевиков во главе с Лениным и Троцким.

Во время жесточайшей Первой мировой войны в первый – и, увы, – последний пока что раз в истории России осуществилась мечта многих поколений русских борцов за свободу – демократическое правительство.

Третья заслуга А. Ф. Керенского перед человечеством – это его неутомимая деятельность за рубежом, борьба против узурпаторов-большевиков, установивших в России невиданный доселе диктаторский режим.

Уже в 1918 году Керенский появился на мирной конференции в Версале, чтобы объяснить ее участникам характер и смысл произошедшей в России катастрофы. Он верил, что свобода – непобедима, но вместе с тем доказал, что если свобода отнята у людей в одном месте земного шара – она может быть отнята и в другом месте, что пример диктатуры заразителен и опасен для всего мира.

Керенский был первым из эмигрантов – строителем мостов между прогрессивной русской интеллигенцией и Западом.

В университетских кругах всего мира он объяснял феномен большевизма и предупреждал о его опасности.

За 52 года жизни за рубежом на его глазах возникали, один за другим, мировые кризисы. Создавались и исчезали новые правительства, сменялись поколения. А Керенский оставался Керенским, бывший министр правосудия судил события и правящих миром справедливо – «Познавайте вашего врага, – это сделает вас свободными».

Четвертая заслуга Керенского перед Россией и миром – это за кратчайший срок блестящее разрешение им национального вопроса в такой огромной и пестрой стране по этническому составу, как Россия.

Теперь, если сравнивать Керенского с вождями нашего времени, то он среди них займет в истории одно из самых почетных мест.

...За долгую жизнь Керенского – после падения Российской империи – пала империя британская. Пала империя кайзеровская, а ее наследники – фашисты - привели страну к национальной катастрофе. Линия Мажино7 не спасла Францию от разгрома. Американская дипломатия проиграла в Тегеране и в Ялте – она привела к тому, что до сих пор, через 25 лет после окончания Второй мировой войны, приходится держать почти миллион американских солдат за рубежом...

Старый Керенский хотел людям всего мира добра. Любовь к людям, борьба за справедливость во всем мире – главные рычаги его деятельности. Но больше всего он любил свободу»8.

После ритуала прощания в США сыновья А. Ф. Керенскго переправили гроб с телом в Лондон. Вполне может быть, что на этом решении настаивала Ольга Львовна, их мать. Через пять лет она разделила вечность рядом с бывшим мужем, а спустя годы и прах их детей разместился там же. Воссоединение состоялось на ухоженном кладбище Патни Вэйл (Putney Vale), где покоятся останки людей разных вероисповеданий и социальных слоев.

____________________________

1. Род Лодыженских, или Ладыженских, занесен в справочники дворянских фамилий. Своими корнями Екатерина Ивановна стала гордиться совсем «под занавес», до этого она весьма презрительно отзывалась о дворянстве - как и положено дочери социал-демократа.
2. «Социалистический вестник» - журнал, издававшийся группой Российской социал-демократической рабочей партии (меньшевики) в 1921-1965 годах. Издавался в Берлине, Париже и Нью-Йорке. Основан Ю. Мартовым и Ф. Даном. Последний главный редактор - Соломон Шварц.
3. URL: http://teatr.audio/kerenskii-a-f-obraschenie-po-radio-iz-londona
4. URL: Suddeutsche Zeitung, 1951; Frankfurter Frandschau, 1951; Alexandr Fedorovich Kerenski kam aus New York // Suddeutsche Zeitung. - № 230. - 18 august 1951.; . Kerenskij in Stuttgart // Frankfurter Frandschau. - № 194. - 22 august 1951.
5. URL: http://news.bbc.co.uk/hi/russian/russia/newsid_6426000/6426025.stm
6. Цитаты и перечень присутствующих приводятся по фрагментам газет, переданных Е. И. Лодыженской, сохраняются а архиве LIAC, созданного в ее честь при Пушкинском обществе Америки.
7. Линия Мажино – система французских укреплений, на границе с Германией. Названа по имени военного министра Андре Мажино.
8. Газета «Новое русское слово» от 15 июня 1970 года, Нью-Йорк.

______________________________
Иллюстрация: картина художника Дмитрия Белюкина «Белая Россия. Исход»